— Ну что, господа присяжные заседатели, — прошептал я, глядя на копошащихся пленников сквозь тёмное стекло, — пришло время правосудия.

Я сел на кровать, поставил свечу так, чтобы было хорошо видно, вытащил пробку и осторожно капнул внутрь своего чудо-средства. Потом, подумав, капнул ещё. Для верности. И принялся наблюдать.

Поначалу всё шло прекрасно. Клопы, почувствовав на себе маслянистую бурую каплю, засуетились, начали метаться по стенкам пузырька, сталкиваться друг с другом, карабкаться вверх, словно пассажиры «Титаника». Я затаил дыхание, ожидая, что вот-вот они начнут дёргаться в предсмертных конвульсиях и затихнут навеки. Минута. Две. Пять. Клопы метались. Десять минут. Клопы продолжали метаться, хотя и заметно медленнее. Пятнадцать. Один забрался на самый верх, под пробку, и замер там, явно не испытывая ни малейшего желания умирать. Остальные, перемазанные бурой жижей, ползали по дну, всем своим видом выражая крайнее недовольство условиями содержания, но и только.

— Ну давайте же, — прошипел я сквозь зубы, — сдыхайте, твари!

Не послушались. Им было явно некомфортно — этого я отрицать не мог. Но умирать они не собирались категорически. Через полчаса, когда свеча уже заметно оплыла, я плеснул в пузырёк ещё средства, практически утопив несчастных насекомых в жиже. Двое после этого и правда затихли, но я подозреваю, что скорее от того, что захлебнулись, чем от действия моего «чудо-состава». Остальные четверо выбрались на сухой участок стекла и сидели там, слегка шевеля лапками.

— Так, — сказал я вслух, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. — Спокойно, Лёха. Это нормально. Это просто первая итерация. Тут или пропорции менять или… усилить свойства. Своей силой.

Я поставил пузырёк на стол и уставился на свою ладонь, испещрённую тёмными прожилками шрамов. Ну давай, дружок. Работай. Ты же умеешь вливать силу в мёртвое. Сделай так, чтобы эта жижа стала по-настоящему смертоносной. Хоть каплю твоей тьмы, хоть искорку.

Я взял пузырёк в левую руку, сжал его, закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Представил, как от моей ладони, как это бывало раньше, тянутся невидимые корни, проникают сквозь стекло, впитываются в бурую жидкость, напитывая её чем-то… чем? Некротической энергией? Голодом? Смертью? Я честно не понимал, что именно должен представлять, но старался изо всех сил.

Ничего. Шрамы даже не зачесались. Пузырёк с «Клопомором» оставался просто холодным куском стекла с бурой жидкостью в нем.

— Бади, — позвал я мысленно. — Бади, помоги. Ты же сам мне это всё подсказал. Как мне его заколдовать? Что нужно сделать?

Тишина. Ни голоса, ни смешка, ни даже крошечного намёка на присутствие. То ли демон спал, переваривая вчерашнюю трапезу, то ли попросту не желал тратить на меня свои силы перед испытанием, о котором тоже не стоило забывать.

Я попробовал ещё раз. И ещё. Держал пузырёк в руке, пока пальцы не онемели. Пытался направить в него злость, раздражение, желание убивать. Шептал какие-то слова, которые казались мне подходящими, хотя, если бы меня кто-нибудь в этот момент услышал, наверняка отправил бы в дом скорби. Потом попробовал наоборот — расслабиться, ни о чём не думать, просто позволить силе течь самой. Потом снова сосредоточился до звона в ушах.

Результат был стабильно нулевым.

Свеча догорела и погасла, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма, которую, впрочем, не было слышно на фоне основного аромата. Я сидел в темноте, сжимая в руке пузырёк с живыми, перемазанными моим «научным» средством клопами, и чувствовал себя полнейшим идиотом. Мысленно я представил того старичка-москательщика с его скорбным лицом, и вынужден был признать, что он был прав.

А ещё я наконец-то в полной мере осознал масштаб катастрофы. Девяносто шесть копеек — на ветер. Целый день — коту под хвост. В номере, за который я ещё и не заплатил, стоит такая вонь, что её, наверное, не выветрить и до весны. А клопы… Клопы, почуяв, что опасность миновала, видимо, решили отомстить за пойманных товарищей и устроили на мне ночью настоящий банкет. Я спал урывками, просыпаясь от укусов, от холода из распахнутой форточки и от собственного кашля — дышать в комнате было практически нечем.

Следующие двое суток слились для меня в одно сплошное серое пятно.

Утром ко мне постучался управляющий — тот самый, что встречал меня в день приезда, — и, стоя в дверях с платком, прижатым к носу, вежливо, но очень холодно поинтересовался, что, собственно говоря, происходит в номере, на который жалуются соседи. Я, как мог, объяснил, что провожу некоторые опыты научного характера и что запах вот-вот выветрится. Управляющий посмотрел на меня так, как, наверное, смотрят на сумасшедшего, которого пока ещё нельзя выгнать из-за его титула, и напомнил, что счёт мой растёт. Я заверил, что прекрасно об этом помню. Он ушёл, а я, закрыв за ним дверь, опустился на кровать и уставился в стену.

Выходить никуда не хотелось. Совсем. Нет, я, конечно, понимал, что сидеть сиднем — это худшее, что можно делать в моём положении. Что надо идти к Соболеву, к Варваре, к Пьеру, искать какие-то варианты, суетиться, действовать, но разбитые мечты меня надо признать изрядно подкосили.

Знаком мне был этот приступ. Ох как знаком. Именно так я лежал в своей челябинской однушке после очередного отказа очередной комиссии — глядя в стену, не желая никого видеть и ничего делать. И именно это закончилось тем, чем закончилось — бутылкой, балконом и полётом с восьмого этажа. Здесь, правда, бутылку мне было купить попросту не на что, и это, наверное, было единственным плюсом моего нынешнего положения. Хотя какой там плюс. Так, утешение для бедных.

Денег осталось всего ничего. Я пересчитывал их раза четыре, будто от этого их могло стать больше. Не стало. Один раз в день я выбирался в трактир, съедал тарелку самых дешёвых щей с хлебом, возвращался обратно и снова ложился. Один раз я дошёл до конюшни, проведать Занозу. Кобыла встретила меня с явным неодобрением, громко фыркнула и отвернулась, давая понять, что от хозяина, который про нее забыл, ей никакой радости нет. Даже ты, Брут.

Мелькнула мысль её продать — и я тут же её отогнал. Ещё чего. Это последнее, что у меня осталось. Ну, кроме револьвера и сабли. Вот саблю, кстати, можно было бы и заложить… Нет. Офицер без сабли — это как-то совсем уж стыдно. До такого я ещё не докатился.

Пару раз я пытался дозваться Бади. Безрезультатно. Демон молчал так глухо, будто его и не было вовсе, и в какой-то момент меня даже посетила паническая мысль: а вдруг он соврал? Вдруг взял свою плату тем ночным трупом и снова уснул, бросив меня одного перед испытанием? От этой мысли становилось совсем уж тоскливо. Я лежал, смотрел на свою ладонь с тёмными прожилками и мысленно повторял: «Ты обещал. Ты обещал». Ответа не было.

Пузырёк с клопами так и стоял на столе. Еще двое пленников, к слову сказать, всё-таки сдохли к исходу вторых суток — видимо, от голода и общей безысходности, — а вот парочка продолжали упорно жить, всем своим видом демонстрируя торжество живой природы над жалкими потугами горе-химика. Я назвал самого бойкого Шуйской. Почему-то мне это показалось смешным. Смеяться, правда, не хотелось.

Утро третьего дня я встретил задолго до рассвета. Не спалось. Внутри всё было натянуто, как струна, и эта неприятное чувство, как ни странно, помогло выбраться из болота апатии. Сегодня. Сегодня всё решится. Хорошо ли, плохо ли — но решится.

Я встал, умылся ледяной водой из кувшина, тщательно побрился, насколько это было возможно без цирюльника, и надел свой мундир. Лагутин ведь недвусмысленно дал понять: при полном параде. Мундир, к счастью, всё это время висел в шкафу, и запах «Клопомора» его почти не коснулся. Почти.

Сопровождающего я так и не нашёл. Если честно — даже не искал. Можно было бы попросить Пьера, но за эти два дня он ни разу не появился, видимо, был занят какими-то своими семейными делами, а идти к нему самому, в его роскошный дом, в таком состоянии… Нет. Варвара? Мысль о том, чтобы рыжеволосая красотка увидела меня, если что-то пойдёт не так, — обессиленным, может быть, без сознания, — была мне почему-то неприятна. Гордость, будь она неладна. Глупо, конечно. Нотариус ведь прямо сказал, что после прошлого раза откачивать пришлось обоих.