— Да что вы, барин, водится, не водится! — торговец услышал нас через прилавок и замахал руками. — Пошла недавно совсем, косяком, только успевай ловить! Зато вы попробуйте, какая вкусная! Особенно ежели закоптить, с дымком!

Он подхватил с лотка копчёную тушку, оторвал от спины добрый кусок и отправил себе в рот, расхваливая еду с набитым ртом.

И вот тут я увидел то, отчего у меня похолодели ладони.

У его шеи под кожей на один короткий миг зажглась искра. Мелкая и красная, та самая, из видения над чёрной водой, из тех, что взлетали злым роем с мёртвого тела на дне.

Торговец поперхнулся на полуслове, схватился рукой за горло, и лицо его начало наливаться дурной синевой.

Человек прямо передо мной умирал от одного куска рыбы. А тот, кто знал, как бороться с этой заразой, теперь был заперт в кукле и не мог сказать ни слова.

Я среагировал быстро. Мои сопровождающие даже дёрнуться не успели.

Лекаря в моей голове больше не было, подсказывать стало некому, но некоторые вещи вбиты в память так глубоко, что работают сами. И в прошлой жизни я знал, что делать, когда человек давится.

Я шагнул вперёд, обогнул прилавок. Рванул торговца на себя, развернул его спиной и обхватил сзади обеими руками, сцепив их в замок под дыхом, и резко всем весом дёрнул внутрь и вверх.

Торговец вздрогнул, выкатил глаза, но кусок сидел плотно.

Дёрнул ещё раз. И в этот момент, находясь с ним в таком плотном контакте, я потянулся к нему своим лекарским чутьём, сканируя тело насквозь.

Сделал это на автомате и лишь потом сообразил, что чутьё должно было уйти вместе с Вельским — это не моя магия. Но оно не ушло…

Удушье было самым обычным. Жадность сгубила: мужик откусил слишком много и вдохнул не вовремя, кусок копчёного мяса намертво перекрыл дыхание. Искра, которую я видел, была здесь ни при чём. Но чутьё показало и её.

Третий толчок. Из горла торговца со свистом и хрипом вылетел злополучный кусок рыбы и шлёпнулся прямо в колотый лёд. Мужик обмяк в моих руках, судорожно втягивая воздух. Здоровый цвет лица начал возвращаться.

А вот красная искра никуда не вылетела. Пока торговец давился, она отделилась от проглоченных волокон рыбы и, словно паразит, юркнула сквозь стенку пищевода.

Я попытался зацепить её своей магией, вытянуть следом за куском, но она не поддалась. Она скользнула глубже, в сплетение сосудов, к самому сердцу, и замерла там, слившись с его жизненной силой. Тронь её сейчас — и я разорву ему сердце.

Торговец осел на землю, кашляя и растирая шею. Он был спасён от удушья, но то, что теперь поселилось внутри него, было вне моей власти. И я понятия не имел, когда эта искра проснётся и что сделает с его телом.

Мужик прокашлялся, отдышался и принялся благодарить, тряся мою руку обеими своими.

— Вот уж не ожидал, барин! Не в то горло попало, бывает же! Если б не вы, да я бы… — он махнул рукой, не договорив, и по этому жесту было ясно, что произошедшее он понял по-своему. Для него всё выглядело просто: подавился человек — с кем не бывает. — Николой меня звать, барин. Вы за спасение рыбку возьмите, любую, какую захотите! Я вам теперь жизнью обязан. Если ещё что понадобится, обращайтесь всегда, для вас всё будет!

Я поднял руку, останавливая этот поток благодарностей.

— Ничего мне от тебя не надо, Никола.

— Ну что же вы, барин! Как ничего?

— Хотя нет… Кое-что мне всё-таки надо. Рыбу твою заберу. Всю вот эту.

Никола моргнул, и в глазах его встал немой вопрос. Рыбы на прилавке лежало изрядно: пласты во льду, копчёные связки на жердях, и ещё два короба стояли под прилавком, полные доверху. Такой улов просто так не дарят.

— Опасна она, потому и забираю, — объяснил я. — А не из выгоды или благодарности твоей.

Донести до него следовало ясно, иначе не поймёт сегодня, завтра снова встанет за прилавок и будет торговать той же отравой.

— Рыба эта ядовитая, Никола. Убивает она не сразу, постепенно. Ты её ел?

— Ел, знамо дело, — он растерянно оглянулся на прилавок. — Какой же торговец свой товар не пробует. Вкусная же…

— Больше не ешь. Возможно, ещё пара кусков — и ты достиг бы того состояния, при котором она начинает убивать. Лучше её вообще никому не трогать. Ни есть, ни продавать, ни раздавать. Она забирает жизнь медленно, и никогда не знаешь, когда захочет взять своё.

— И что же делать, барин? — было видно, что Никола испугался не на шутку.

— Мы её сожжём.

Никола сглотнул и спорить со мной не стал. Он ещё не успел отдышаться после удушья, а мой авторитет держался теперь на этом кашле крепче, чем на баронском титуле.

Рынок к вечеру расходился, и ряды пустели один за другим. Костёр мы договорились развести у дома Николы. Жил он на окраине Волгина, в приземистом домике при огороде, деревенском по всем приметам, кроме городской нумерации на воротах. Там, во дворе, мы и развели огонь, и туда, в пламя, полетела вся рыба, пластами и связками, а следом и оба короба.

Горела она дурно, с чадом, и дым от неё тянулся в чёрное небо. Над Волгином уже высыпали звёзды, крупные и зимние, и по двору плясали отсветы.

— А скажи мне, Никола, — спросил я, глядя в огонь. — Ловил эту рыбу кто-то ещё, кроме тебя?

— Так все её ловят, барин! — он даже удивился вопросу. — Последние дни прямо много идёт, косяком прёт, только снасть закидывай. Вся наша братия на ней сидит.

— Тогда слушай и передай всем. Рыба эта отравлена, и яд действует незаметно. Сейчас ничего не видно. Заметно станет, может, через неделю, может, через месяц. Но яд своё заберёт у каждого, кто ел.

Никола выслушал, посерьёзнел и кивнул с решимостью человека, которому поручили важное дело.

— Так я прямо сейчас готов, барин!

Он ушёл в дом и вернулся с двумя подростками, заспанными и взъерошенными. Сыновья его выслушали отца, покосились на меня и на костёр и умчались в темноту в две разные стороны: рыбаков в Волгине Никола знал наперечёт, братия у них была одна, и весть по ней разносилась быстрее любой почты. Наказ сыновьям Никола дал простой: передать своим, чтобы несли рыбу сюда — барин велел жечь.

Первого рыбака мы дождались только через час, и пришёл он без рыбы. Зато возмущения в нём было на троих: он встал напротив меня через пламя, упёр кулаки в бока и заговорил, не поздоровавшись.

— Это что же вы такое надумали, барин⁈ Тридцать лет я рыбу ловлю, и не было ещё такого, чтоб кто-то травился, коль свежая она! Свежую рыбу отродясь никто не переводил! Вы что-то путаете, барин, не иначе!

— Не путаю.

Я поднялся с чурбака и посмотрел на него сверху вниз. Хотя ростом мы были одинаковы. Умение это я вынес ещё из прошлой жизни, со сложных переговоров, где оно ценилось дороже костюма.

— А вот скажи мне: проверять хочешь? Дети твои будут месяц эту рыбу есть. А через два месяца зачахнут. Этого хочешь? — прямо спросил я.

Рыбак сглотнул, и кулаки его сползли с боков.

— Вижу, что нет. Только я дальше тебя вижу: детям своим не дашь, а другим продашь. Так по всему городу эта рыба и разойдётся, и половина твоих друзей умрёт. Я не придумываю и не путаю. И я готов возместить всё купленное.

Вот тут его глаза и загорелись знакомым огоньком, и человек этот понял всё до конца: алчный и прижимистый, из тех, кто горе меряет убытком.

— Ежели возместить, барин, тогда вопросов нет, — совсем другим голосом сказал он. — Тогда чего же, несём!

— И ловить больше не станешь. Я своих людей у реки поставлю. Пока эта рыба ходит в здешнем русле, люди мои будут стоять и сторожить.

Он кивнул, уже прикидывая в уме сумму возмещения, и ушёл за своим уловом.

А я понимал, что завтра же обо всей моей самодеятельности будет знать граф Бойков. Скупка чужого улова, костры до утра, посты у реки: такое в уездном городе не утаишь, и вопросов от графа будет тьма. Лучше, если он узнает от меня первым.

Бумага и перо у Николы в доме нашлись, походная печать лежала при мне. Я написал графу короткое письмо, изложив суть без подробностей, заверил оттиском и вручил вернувшемуся из темноты старшему сыну Николы.