Туман оказался их общим дыханием, и погода была тут ни при чём.

Мы выиграли бой под ущельем, выжгли кокон и подписали озеру приговор. До конца оставался один шаг…

Но теперь выясняется, что на мои земли напали те, кого я уже давно ждал.

Первым делом я пересчитал, чем мы располагаем.

Данила спал на шинели и проснуться не мог. Виктор сидел на камне, и руки его висели между колен, кровь под носом он уже не вытирал. Воздушник после смерча дышал ртом и смотрел в небо.

Из меня в нож ушло столько, что на двадцать камней хватило бы, и лес отзывался мне теперь глухо, через толщу, которая была в три аршина мёрзлой земли.

Змеи пришли ровно в тот час, когда взять их было особо нечем. В случайности такого рода я перестал верить ещё в прошлой жизни.

— Егор, людей в цепь по гребню, штыки к земле, — сказал я. — Не рубить, отпихивать. Тишь, на левый край, работай по головам. Леонид, — я повернулся к теневику, — полосу поперёк тропы, самую густую, какая осталась. Ярина, ко мне.

Белая вереница поднималась по склону молча, и змеи в ней шли плотно, тело к телу, и над ними стояло то самое белёсое дыхание, которое я принял за туман. Теперь видел его вблизи и понимал, откуда оно. Тысячи глоток выдыхали разом, и пар их сбивался в одно облако, которое ползло впереди змеиной массы и грело её на ходу.

— Дубровский, я их не слышу, — сказала Ярина у моего плеча. Голос у неё был ровный, но пальцы вцепились в рукав. — Ни одну. Змея зверь, зверя я слышу с рождения, а тут пусто. Кто это?

— Змеи. Наши, здешние, из зимовальных ям. И с соседних земель приползли. Только внутри у них не своё.

— Тогда что ты собираешься делать? Ты ведь пустой. Совсем без маны. Я же вижу!

— Пустой. Зато думать мне никто не мешает.

Голова ленты дошла до цепи раньше, чем я успел договорить. Штык ближнего егеря вошёл под первое белое тело и отбросил его вниз по склону, и змея упала, извернулась и поползла вверх снова, ровно туда же, откуда её сбросили, а за ней по тому же камню двигались ещё три. Тишь на левом краю подняла голову, золотые полосы на её боках налились светом, и первая шеренга застыла на камнях, замерев, но за замершими уже лезли следующие, по спинам своих, и цепь начала пятиться.

— Держать! — крикнул Кирсанов.

Люди держали, только удерживать подобное штыком можно четверть часа, и я это знал не хуже его.

Я опустился на колено, положил ладонь на камень и потянулся туда, куда ещё мог дотянуться. К старому густому ельнику в полуверсте ниже по склону, где под лапами даже в мороз держится тепло.

— Смотри, что делаю, и слушай, потому что объяснять второй раз времени не будет, — сказал я Ярине, не оборачиваясь. — Змея на первом морозе коченеет. Ей всё равно, чья воля её ведёт, тело у неё своё, змеиное, и оно хочет тепла сильнее, чем чужая воля хочет крови. Вот я и дам ему тепло. Не здесь. Там.

Ельник отозвался медленно, тяжело, каждая ель отдельно. Я погнал по стволам весь сок, какой в них был, от корней к хвое, и над ельником поднялось живое тёплое дыхание, куда гуще того, что несла лента.

Только на это мне сейчас и хватало сил. Но этот расчёт должен был остановить наступление. Замедлить его.

Голова ленты дошла до середины склона и замерла.

Белые тела шевельнулись, качнулись в нашу сторону, потом в сторону ельника. Тепло тянуло их сильнее любого приказа, и первые повернули, за ними потянулись остальные, и линия медленно, всей своей длиной, сползла вбок и потекла вниз, к тёмным лапам, под которые уже стелился пар.

Егор Кирсанов у меня за спиной шумно выдохнул, и егеря опустили штыки к земле.

— Не радуйтесь, — сказал я, поднимаясь. — Пятно держится, пока держу его я. А держу я его сейчас едва-едва. Час у нас есть, если повезёт. Уходим выше и подальше от ельника. Нужно перегруппироваться. А дальше — придумаем новый план.

Ярина смотрела на меня искоса, и в зелёных глазах её стоял вопрос, который она не задала. Я знал, что она хочет спросить. И уже мысленно подготовил ответ, который мне по душе совсем уж не пришёлся.

С такой волей, какая сидела в этих змеях, тепло сработает один раз, а второй раз чужая воля возьмёт своё.

Мы принялись отступать.

На привале, в сухом распадке за гребнем, я достал нож.

Клинок лежал у меня на ладони чёрный, тёплый, и по стали, у самого острия, темнела моя кровь. Она впиталась в металл и стала его частью. Виктор сидел напротив, Ярина стояла, и оба смотрели на нож с тем же настороженным вниманием.

— Если вы ещё не поняли, слушайте внимательно, — сказал я. — Поправляйте, если совру. Этот нож нам одновременно и помог, и навредил.

— О чём ты говоришь, Всеволод? — перебил меня Виктор.

— Нож был пустой, простая чёрная сталь, и это мы с тобой, Виктор, проверили оба, каждый по-своему. Так было? Так, — я сделал глубокий вдох, чтобы избавиться от головокружения, а затем продолжил: — Этот нож отдал человек, который трижды пересчитывает деньги и задаром не даст и ржавого гвоздя. Отдал артефактор из Саратова, у которого месяц назад мой бумажный лазутчик отлёживался под верстаком и который пытался его развернуть, во время разговора поглядывая на дверь.

— Ждал кого-то, — сказал Виктор. — Архип так и говорил.

— Или боялся, что кто-то войдёт раньше времени, — согласился я. — Дальше. Норов уже однажды превращал нож в дверь. Из ржавого дедова клинка он вырастил не отмычку, а якорь, и через него на свадьбу пришли двадцать человек. Стоило это ему состояния в два дома, и якорь после сгорел. Урок он выучил.

— Какой урок? — спросила Ярина.

— Что дверь дорого вырастить самому. И что куда дешевле подкинуть болванку тому, кто вырастит её бесплатно.

Я повернул клинок, и кровь на стали блеснула.

— Родовое железо ему было не нужно. Ему нужна была кровь Дубровского на клинке, отданная своей волей, и прорва силы, влитая в клинок в сердце моей земли. И то, и другое я ему отдал сам. Час назад под сводом у озера. Резал ладонь и лил, пока Ярина меня не подпёрла. А снаружи в это самое время появилась дверь, и в неё вошли.

Все притихли, Виктор смотрел на нож и молчал долго. Мы оба понимали, что скрыл Норов свою магию идеально. Прочесть что-либо в этом ноже заранее было попросту невозможно.

Враг продумал план идеально. Но он ещё нас не обыграл. Рано об этом судить.

— Значит, ломать его надо, — сказал Виктор наконец. — Или в озеро.

— Не ломать, — я убрал нож в ножны и застегнул ремешок. — Свод над озером держится на честном слове, ты сам говорил. Придёшь сверху, скажешь слово, и озеро закроется. Без ножа тебе слово это не сказать, силы твоей на такой свод не хватит, ты это тоже говорил. Проводник у нас один. Дверь и ключ от озера у нас теперь один и тот же предмет.

Ярина хмыкнула, коротко и невесело, и отвернулась к оврагу.

— Красиво тебя обошли, Дубровский.

— Красиво. Но заплатят они за эту работу дорого, — я поднялся. — Обошли меня на моём поле и в самый неудобный час. Это я запишу. А теперь пусть наблюдают. Я знаю, как дать им отпор.

Вскоре прибыл гонец от Кирсанова. Видимо, лес сам пропустил его быстрее туда, куда надо. Такое на этих землях случалось, и когда случится снова — предсказать невозможно.

В этот раз лес сам чувствовал угрозу и помогал насколько мог.

Егерь бежал снизу без шапки, и по тому, как он нёсся, я понял всё раньше слов. Змеи идут не только здесь, а по всей западной границе от южного края до северного тонкими лентами, и первыми на пути у них деревни. Мужики жгут костры вдоль околиц, змеи на костры идут, потому что тепло, и это пока держит.

— А ещё, барин, одна линия отделилась и пошла на восток. Не по деревням. Мимо них. Прямо к поместью.

Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло.

Я объяснил всё коротко: люди устали, лишних подробностей им сейчас не нужно.

— Слушайте. Внизу под сводом озеро магическое, которое питает одну тварь, что терроризирует наши земли. Ту, которую разбудили. Свод над озером надрезан, закрыть его мы можем, но не сейчас. Первого хозяина мы заперли в дубе, и он работает на печать. Третьего сожгли под землёй сегодня утром. Осталось ослабить второго и потом уже сможем его добить.