Я перепробовал на них всё, что умел: силу каплями и потоком, травяные вытяжки с солью и даже огонь лампы. Искры прятались от любого подхода, уходя в толщу тканей, и к сумеркам я обнаружил, что стою над столом с пинцетом, который мелко постукивает о столешницу в такт моим мыслям. Я разжал пальцы и отложил инструмент в лоток, аккуратнее, чем требовалось.

Ответа у меня не было, и это выводило из равновесия сильнее самой рыбы. Вельский, сидевший сейчас в тряпичной кукле, наверняка знал ответ и не мог говорить при всём желании. Тридцать лет назад он видел эту хворь и знал, чем её остановили.

А знание это лежало теперь в набитой паклей голове, без языка и без рук!

Зато на моё тело он больше не претендовал. Надо признать, что в нашем споре я предпочёл немого консультанта разговорчивому сожителю, и с этим выбором теперь жить.

Наверху я умылся, переоделся в чистое и поправил перед зеркалом сюртук. Вечер у меня был спланирован, а обещания такого рода я нарушать не собирался ни при какой рыбе.

Я уже направился к дверям, когда раздался стук.

— Войдите.

Вошёл Степан, и по лицу его я сразу понял, что новости у него хорошие.

— Хорошо вы с Архипкой поговорили, барин, — доложил он с порога. — Он уже почти здоров. Есть отказывался все прошлые дни, а нынче тройную порцию запросил, — Степан усмехнулся в усы. — И язык у него вернулся раньше ног: лежит и заливает, как он в Васильевке чуть ли не медведя с дороги согнал. Позавчера помирать собирался, а нынче герой героем.

— Стало быть, точно здоров. По Архипу это первейшая примета. Кстати, вижу, вы с ним сдружились, — улыбнулся я.

— Да, барин. Мы с ним иногда вечерками в картишки играем. Не на деньги, вы не переживайте.

— Я не волнуюсь, Степан. Тебе доверяю. Ну и Архипу тоже, в какой-то степени.

Степан усмехнулся ещё раз, оценив, кому здесь можно доверять. Потом замялся, и я заметил у него в руках свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Я принёс, что вы просили, барин. Ещё вчера привезли, да вам всё недосуг было. Расплатился, как было велено.

Принял свёрток, развязал бечеву и развернул бумагу.

Внутри лежало именно то, что я заказывал, и выглядело оно даже лучше, чем представлял. Посмотрел на предмет полминуты, прикидывая, и решил, что Лизе точно понравится. Затем завернул всё обратно.

— Благодарю, Степан. Свободен до утра.

Вниз я спускался в настроении, какого не испытывал уже неделю. Потом шёл к санаторию и думал, что за весь этот безумный день мне наконец-то причитается что-то хорошее. На пару часов можно отложить в сторону мысли об отраве с искрами, о монстрах и списках, и провести вечер так, как проводят его нормальные люди.

Крик догнал меня ровно на полпути к санаторию. Человеческий и короткий, он пришёл со стороны прудов, и я развернулся раньше, чем стих отзвук.

Лес передал мне образ в ту же секунду. В голове всплыла чёрная вода незамерзающего пруда, того, что за дальними купальнями. И бледные длинные пальцы, уходящие под воду вместе с Фомой.

Озёрная тварь вновь вышла на охоту, и одна из её порождений сидела в моём пруду. И пришла она по подземной воде — тем самым руслом, что теперь тянулось под всеми моими землями.

Чудовище, которое молчало все эти дни, которое мы посчитали обессиленным, начало забирать моих людей.

До пруда я добежал быстро, не разбирая дороги.

Лес расступался передо мной сам, и последние полсотни саженей я мчался по прямой, которой ещё утром здесь не было. За дальними купальнями по чёрной воде расходились круги.

Фомы над водой уже не было видно.

У кромки метались двое с фонарями, Данила и Слава. И Данила уже лез в пруд по колено, забыв про всё, чему его учили.

— Назад! — рявкнул я так, что он осел обратно на песок. — В воду никому!

Ладонь я вбил в берег по запястье, и растущие внизу водоросли отозвались всей чашей пруда. Внизу, в чёрной толще, я нашёл обоих. Фома шёл ко дну без движения, а тащило его за ногу нечто длинное и бледное. Спешить твари было некуда: в её логове никто и никогда не отнимал у неё добычу.

— Леонид, пускай тень на воду! — бросил я только что прибежавшему магу. — Слава, свети ей в кромку, у самого льда!

Тень легла на пруд широкой полосой, свет фонаря ударил в её край. Бледное существо внизу дрогнуло и на удар сердца замерло — этого удара мне хватило.

Корни ушли в дно со всего берега. Рвать тварь на части я не пытался — тут нужна была острога: три самых толстых корня я свил в жгут, который одним косым ударом выбил Фому из хватки чудища, подхватил под спину и понёс наверх сквозь чёрную воду к свету.

Тварь рванула следом за уходящей из лап добычей. У самой кромки её встретила Тишь, вылетевшая из темноты без единого звука, и полосы змеи вспыхнули в полную силу. Взгляд её вдавил чудище обратно в глубину, и тварь на мгновение отступила.

Корни положили Фому передо мной на сухой песок.

Он не дышал, изо рта текла вода, и под моей ладонью в его груди стояла тишина, а лёгкие наполнились до половины.

— Барин… — Данила упал на колени рядом, и голос у него сорвался. — Барин, он же…

— Молчи. Держи его голову на боку.

В прошлой жизни здесь начали бы качать грудь и вдувать воздух. В этой у меня было кое-что получше. Человеческое тело устроено ничуть не сложнее дерева: в нём есть свои русла, в которых сейчас стояла вода — там, где ей не место.

Я положил ладонь Фоме на грудь и повёл лишнюю воду вверх, по дыхательным путям тем же ходом, каким распространяется весенний сок от корня к кроне.

Фому выгнуло дугой. Вода вышла из него одним длинным толчком, ударила в песок тёмной струёй, и следом я толкнул каплей силы ту мышцу под рёбрами, что качает человеку воздух. Грудь его дёрнулась, опала и поднялась уже сама.

Первый вдох вышел со звуком рвущейся парусины, второй пошёл чище. На третьем Фома открыл глаза, уставился в чёрное небо и долго его не узнавал.

— Лежи, — сказал я, не убирая ладони. — Отдышись сперва.

— Барин из него пруд высосал, — ошалело сообщил Данила Славе через моё плечо. — Ты видал? Рукой. Как из бочки через край.

— Видал, — Слава фонаря не опустил и глаз с воды не сводил. — Ты на воду смотри, храбрец. Оно там.

Существо и вправду было там, у самого дна — у жилы, через которую пруд сообщался с подземным руслом. А за его спиной, в глубине жилы, ворочалась вторая тварь, которая было настолько больше первой, что она рядом с ней казалось пальцем при кулаке.

Существо это пришло вместе с порождением, голодное: в его руслах живое кончилось, зато здесь, наверху, силой веяла каждая купальня.

— Захар! — крикнул я в темноту, зная, что тот уже бежит. — Людей с фонарями по берегу, полосу песка обновить, к воде никому ближе трёх шагов не подпускать! Фому в тепло, к лекарям, и пусть Варвара глянет лично!

— А вы, барин? — Данила уже поднимал Фому под плечо.

— А я поговорю кое с кем.

Собеседница уже прибыла: по чёрной воде, против всякого ветра, шла к берегу ровная дорожка ряби, и кончалась она в трёх шагах от моих сапог.

Из воды на меня смотрело серое лицо, и было оно сегодня хуже прежнего. Черты плыли по краям и собирались с запозданием: дорога по чужим руслам стоила ей дорого.

— Здравствуй, хозяйка, — сказал я. — Далеко же ты отошла от своего берега.

— Моего берега больше нет, — голос потёк в голову ровный, и усталости в нём было больше, чем воды в этом пруду. — Есть пустое русло, и есть она. Ходит по моей воде, ест, что найдёт. Сегодня нашла твоего человека.

— Своего человека я забрал.

— Забрал одного, — рябь качнулась, и в ровном голосе прорезалось что-то живое. — А она пришла за всеми. Наверху у тебя тёплые дома, полные живого, для неё это стол, накрытый к зиме. Сегодня ты отогнал палец. Завтра она войдёт в это окно вся, и ни змея твоя, ни тень, ни корни её не удержат. Мы уже говорили об этом. Эта тварь старше твоего леса.

Я сразу понял, что хозяйка русла пришла меня не пугать, потому что она и сама была напугана.