— Ты пришла что-то предложить, — сказал я. — Говори.

Рябь застыла, и десять моих вдохов вода стояла зеркалом.

— Я держала её сон дольше, чем стоит твой род, — проговорила Тихая наконец. — Сотни лет я пела ей, и всё живое моей воды пело со мной. Я одна знаю эту песню, береговой, и я одна могу спеть её так, что она ляжет. Только петь мне нечем, в моей воде не осталось ни нормальной рыбёшки. Песню поют живым. Дай мне живое, и я усыплю её здесь, в твоей луже, где ей некуда будет уйти.

— А потом?

— А потом она проснётся, как просыпалась всегда, — серое лицо качнулось. — Через год, через сто лет. Сон не смерть, береговой. Смерти для таких, как она, я не знаю.

— Зато её знаю я, — сказал ей. — Ты усыпишь её. Остальное будет моей работой, и тебя она не касается.

— Цена, — недолго подумав, сказала Тихая. — За песню платят, береговой. Реке всегда платят.

За моей спиной хрустнул песок. Ярина встала рядом со мной у самой кромки, глядя в серое лицо на воде без всякого почтения.

— Не смей, Дубровский, — сказала она негромко и жёстко. — Я тебе говорила и повторю ещё раз. Реке нельзя платить: лес помнит добро, а вода не помнит ничего, у воды вместо памяти русло. Ты заплатишь, она возьмёт и придёт за большим. Найдём другой способ.

— Назови его, — ответил я так же негромко.

Ярина молчала долго, и я ждал долго, до конца, потому что если у неё был другой способ, я хотел его услышать больше всех на этом берегу.

— Нет у меня ответа, — признала она наконец, и слова эти дались ей тяжелее любого колдовства. — Но я сказала то, что сказала. И когда эта вода придёт к тебе за добавкой, я напомню.

— Напомнишь, — согласился я. — Ты в своём праве. А теперь посчитай со мной, Ярина. Каждую неделю эта тварь будет брать, скажем, по человеку: сегодня Фому едва высвободили, дальше будет прачка на мостках или больной на прогулке. Запру все ключи, и она уйдёт по руслу к деревенским колодцам, где меня не будет рядом. Долг реке против похорон каждую неделю. Решение тут одно.

Ярина отвернулась к тёмному лесу и больше не спорила.

— Цену назови, — сказал я воде.

— Не сейчас, — серое лицо проплыло ближе, к самой кромке. — Сейчас у тебя нет того, что мне нужно, береговой. Оно лежит глубоко и не твоё. Усыплю её, а после сочтёмся. Слово дай.

Покупать кота в мешке я не любил всю прошлую жизнь. Но торг здесь был короткий: товар был нужен мне сегодня, а второго продавца у него не существовало.

— Слово даю с оговоркой, — ответил я. — Плачу всем, что смогу отдать, не погубив своего. Людей, землю и род в цену не ставь, не отдам и не проси. Всё прочее — обсудим, когда назовёшь.

— Хитро говоришь, — в ровном голосе послышалось что-то, отдалённо похожее на одобрение. — Ладно, береговой. Принимаю. А теперь неси мне живое. Много живого. Песня будет долгой, а петь я стану в последний раз.

Следующий час берег жил военным лагерем за час до штурма.

Людей я расставлял сам, каждого на своё место, и вслух проговаривал каждому его долю работы, потому что в таком деле непонимание стоит дороже трусости.

— Виктор. Жила на дне, которой пруд пьёт из подземного русла. Чуешь её?

— Чую, — Виктор стоял по щиколотку в песке, разутый, и лицо у него было отрешённое. — Широкая, зараза. Скажешь, запечатаю глиной и камнем намертво. Только учти, Всеволод: закрою раньше времени, и большая не войдёт, останемся с одним пальцем.

— Потому закроешь по моему слову и ни вздохом раньше. Пусть войдёт вся. Захар!

— Тут, барин, — Захар с наёмниками держал фонарную линию по берегу. — Полоса сухая в три шага по всему кругу, воздушник у купален.

— Твоя работа — граница. Что бы из воды ни полезло, на сухое оно ступить не должно. Не геройствовать, только держать черту и светить. Ярослав держит край воды, Тишь встанет напротив, через пруд. Леонид, твоя тень пойдёт по воде, когда скажу: ей нужна темнота для смелости, вот и дадим ей нашу. Ярина.

— Здесь я, — друидка уже стояла у кромки, и кусты вокруг неё поднимались из мёрзлого песка сами. — Сила для песни за мной. Но учти, Дубровский: этого мало. Ей нужен хор.

— Хор будет, — сказал я. — Им буду я.

Спорить со мной не стал никто, да и времени на это не оставалось: запах живого шёл в воду со всех сторон, и голод внизу уже пересиливал вековую осторожность.

Я вошёл в чёрную воду по колено.

Холод ударил по ногам и тут же отступил: земля под прудом была моя, и она держала всей своей глубиной. Ладони я опустил в чёрную гладь, и по всему берегу, по моему знаку, разом опустила ветви в пруд Яринина поросль.

— Идёт! — выдохнул Виктор. — Всеволод, идёт! Вся!

Вода в середине пруда вспухла широким горбом.

Она входила через жилу слишком уж долго для живого существа, и всё это время пруд поднимался, выползая на песок. Того, что вошло, я не видел глазами и был этому рад: земля показывала мне её очертания снизу, которым было тесно в моём пруду.

— Виктор, закрывай.

Дно дрогнуло у меня под самыми ступнями. Глина и камень сошлись над жилой намертво, и подземное русло отрезало от пруда навсегда. Горб посреди воды замер: тварь поняла, что проход за спиной закрылся, и мысль ей эта не понравилась.

— Тихая! Пой!

Песни я не услышал, её услышала вода.

По всему пруду пошла рябь волна за волной, в ритме, от которого у меня самого начали тяжелеть веки. Кусты Ярины закачались в такт пению, отдавая себя лист за листом, и зелень их таяла в чёрной воде без остатка.

И тогда я открыл себя воде настежь. Сила пошла из меня широким ровным потоком, Тихая подхватила её всю, и песня выросла, раздалась и накрыла пруд от берега до берега.

Горб в середине пруда опадал медленно, нехотя, с той вековой сонливостью, с какой засыпает зимняя река. Громадина внизу сворачивалась кольцами, укладывалась на дно, и злой голод её тускнел.

— Спит, — прошелестело в моей голове. — Спит, береговой. Теперь твоя работа. И поспеши: моя сила на исходе.

Моя работа началась в то же мгновение.

Корни со всего берега вошли в воду, минуя спящую тварь. Я пил пруд всеми корнями разом, и вода уходила в мою землю, в зимние пласты, которые примут любой объём. Обнажился песок отмелей, потом чёрный ил с водорослями, затем — спина моего врага.

Бледная, бугристая, в наростах, она лежала кольцами на высохшем дне, размером с добрый амбар. Порождение свернулось подле неё мелким бледным кольцом. И по всему хребту большой, от головы до хвоста, сквозь шкуру просвечивали тесные грозди красных искр, набитые под кожу до отказа.

— Боги… — сказал кто-то из наёмников тонким голосом.

— Она же… — Ярина подошла к бывшей кромке. — Дубровский, она же отравлена. Вся. Она пила из русла всё это время.

— Пила, — согласился я. — И потому жечь будем по-умному, обычным огнём. Белый огонь Данилы я запретил сразу: бить силой по туше, набитой искрами, всё равно что палить в пороховой погреб. Захар, всем отойти на полсотни шагов, дым от неё встанет дурной. Виктор, туши глиняный вал чашей. Леонид, запускай тень на людей, чтобы уберечь от искр.

Высыхала тварь быстро, и жизнь уходила из неё беззвучно, во сне. Тихая пела всё тише, и оборвалась песня в тот миг, когда под шкурой погас последний тусклый очаг тепла.

То, что было старше имени, умерло на сухом дне моего пруда, так и не проснувшись.

Огонь мы запускали в глиняную чашу до рассвета. Горела туша дурно, с багровыми вспышками на искрах, и я лично следил, чтобы ни одна не выбралась за границу вала. К утру в чаше лежал серый пепел, и Виктор затянул его глиной и камнем на две сажени вглубь.

Костёр у купален догорал, и вокруг сидели все, кто держал этой ночью берег.

Фома сидел ближе всех к огню, завёрнутый в два тулупа, и вид у него был самый несчастный. Варвара убедилась, что лёгкие у него чистые, и удалилась, а вот от товарищей так легко было не отделаться.

— Ты, главное, в следующий раз кричи не «помогите», а «тону», — рассудительно советовал Данила, протягивая ему кружку. — «Помогите» — это долго.