Аникей встал напротив меня, закрыл глаза и запел. Распев пошёл низкий и мерный, на языке, который я узнал со второго слова. Таким письмом были набраны старые заклинания в книгах Валерьяна, и такими же заклинаниями-костылями я сам пользовался в первые месяцы этой жизни, пока не научился обходиться без слов. Знакомый язык в чужих устах звучал иначе: глубже и темнее, с обертонами, от которых дрожало пламя в лампе.

На первой же строке заклинания вспыхнули руны. Они загорелись по всем стенам разом, ярко-синим огнём, ряд над рядом, и на потолке тоже, кругами к матице. Стены эти были расписаны давно и ждали только голоса. Горница налилась синим светом до самых углов, а затем весь этот свет вздохнул и обдал комнату синим ярким пламенем, которое ничуть не грело.

Голос Аникея пошёл по кругу, следом закружилась моя голова, и всё вокруг сделалось ватным и вязким, а пол ушёл у меня из-под ног вместе со стулом.

Стоял я в черноте, и ноги мои по щиколотку были в воде.

Вода не холодила и не грела, просто держала, ровная и невидимая в темноте. Ни ряби от моих движений, ни отражения звёзд на ней не было, и по этому отсутствию я понял, что стою в месте, где законы моего мира спрашивать бесполезно. Я задрал голову: высоко вверху, невозможно далеко, горели звёзды, все до единой синие, и свет их не доставал до воды.

— Вот мы и оказались вдвоём, — произнёс голос у меня за спиной. — Давно хотел с тобой встретиться.

Я обернулся к говорящему без всякой спешки.

Вельский стоял в пяти шагах, и выглядел он моложе, чем я его себе представлял. Лет сорока на вид, сухой и прямой в спине, с кистями рук, которые я узнал бы из тысячи: узкие ладони и длинные сильные пальцы хирурга. Сюртук на нём сидел ладно, только крой был старый, тридцатилетней давности, из тех времён, когда это тело ещё принадлежало ему.

— Встретились, — согласился я. — Говори, зачем звал.

— Предлагаю договориться, — он шагнул ближе, и вода под ним не шелохнулась. — Мы можем поделить это тело, Всеволод Сергеевич. По-хорошему, по-соседски. Дни тебе, ночи мне, или как условимся. Ты даже не представляешь, как далеко мы способны зайти вдвоём. Мои знания и твои возможности. Я много лет собирал то, чего не знает ни один живой лекарь, а ты владеешь силой, которой не было у меня.

Он говорил и медленно ходил по воде, и руки его двигались в такт словам, привычные к чужому вниманию.

— Помнишь ночь с укусом? Вспомни честно. Мой надрез спас твоей лекарке руку, а может, и жизнь. Это я умею делать всегда, каждую ночь, для любого из твоих людей. Вместе мы подняли бы медицину этой страны на век вперёд. Ты строишь санаторий, а я дам тебе способы лечить то, что нынешняя наука зовёт приговором. Больницы, школы, тысячи спасённых. Подумай, барон. Такого союза этот мир ещё не видел.

Говорил он вдохновенно, весомо, с той самой убедительностью, которой хватило на пять писем незнакомому изгоняющему. Такому человеку легко поверить, поэтому стоило помнить, кто передо мной.

— Нет, — сказал я.

— Ты даже не дослушал.

— Мне не нужно. Знаю, чего ты хочешь: победить меня, а потом забрать тело себе. Я читал письма, Игнатий Карлович. И ты достаточно давно сидишь в моей голове, чтобы я понимал всю твою подноготную. Ты хочешь остаться один. А я тоже не желаю делить себя с кем-либо.

— Письма, — он остановился. — Они были ошибкой, согласен. Я испугался, барон. Тридцать лет темноты, потом чужая голова, и в ней ни угла своего. Испуганный человек делает глупости, а испуганный мертвец делает их вдвое. Забудь письма. Я предлагаю тебе честный раздел при свидетеле, здесь и сейчас.

— Честный раздел предлагают до того, как попробуют выселить хозяина через изгоняющего. Не после.

Вельский помолчал, и лицо его не дрогнуло.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда рассуди по чести, ты ведь любишь считать. Ты пришёл из другого мира. А я всегда был здесь, я лечил этих людей, ходил по этой земле, говорил на этом языке тогда, когда тебя в нём ещё не было. Мы оба умерли, барон, оба, и в этом мы равны. Так почему же тело достаётся тебе, а не тому, кто больше достоин?

— А с чего ты взял, что достойнее ты? — жёстко спросил я. — И вообще, выбирал не я и не ты. Выбирал род Дубровских, когда призывал душу в опустевшее тело. Им не нужен был очередной лекарь, Игнатий Карлович. Лекарей в их роду отродясь хватало отменных. И можешь не начинать про свои бесценные знания: род не за знаниями шёл. Роду нужен был тот, кто сможет его поднять, отстроить и продолжить. Выбрали меня.

Эти слова ударили по нему сильнее всего. Столько лет он считал свои знания единственным оправданием, и я только что сказал ему, что на весах рода они не стоили ничего.

Сверху, от самых звёзд, в черноту хлынул свет.

Синие светила качнулись и потекли вниз, и из высоты упали жгуты синего пламени, гибкие и живые. Они обвили Вельского поперёк туловища и за плечи и потащили наверх, к звёздам, медленно и неотвратимо.

— Останови ритуал! — он рванулся в жгутах, и голос его впервые потерял ровность. — Останови, слышишь!

Я стоял внизу, в воде, и молча смотрел.

— Ты многого не знаешь! — жгуты подняли его выше моей головы. — Я скрывал от тебя нарочно, чтобы ты спал спокойно! Ты не видишь того, что вижу я!

Я не отвечал ему и не двигался. И хорошо, что сверху, против синего света, ему не было видно моего сжатого кулака.

Вельского подняло ещё выше. Уже оттуда он выкрикнул последнее предупреждение:

— Скоро всех твоих близких настигнет чума! И ты не сможешь помочь! Выбирай, барон: убьёшь меня сейчас — умрут они потом!

— Лжёшь, — процедил я.

Сохранить спокойствие на этот раз не вышло, и злость свою я показал. Чересчур удобно легла эта чума в последнюю минуту. Слишком уж это походило на цену, назначенную утопающему.

— Сам посмотри! — прокричал Вельский сверху.

От уплывающей в высоту фигуры отделилась размытая сфера. Она медленно опустилась, вытягивая вниз бледный луч, светясь тем же синим, что и звёзды, и легла над водой в трёх шагах от меня, покачиваясь на невидимой глади.

Я находился внутри собственного сознания — это уже понял. Здесь столкнулись две души, и всё вокруг было построено из того, что мы оба носили в себе. А значит, и этот кусочек света попал сюда не снаружи. Он был моим, просто мне его не показывали.

Я подошёл к сфере и коснулся её ладонью.

Видение развернулось передо мной в тот же миг. Вода из разрушенного озера уходила вниз, в подземную реку, и река несла её дальше, под все мои земли: подземное течение проходило под баронством от края до края, это я знал и раньше. Только смотрел я теперь не на сам поток.

На дне, в чёрной толще, лежало тело Норова. Пустое, выпитое, оно медленно рассыпалось, и с каждым разом от него исходили искры. Мелкие и красные, они отделялись от мёртвой плоти яростным роем и уходили в течение, и оно разносило их по руслу дальше, под мои земли.

Энергию из этого тела забрали всю, до капли. А вот яд, оставшийся в самой плоти, не забрал никто, и теперь он расходился по воде.

Видение вело меня по руслу, и я узнавал каждый поворот. Жила уходила под восточные деревни, к колодцам трёх сёл. Дальше течение ответвлялось к ключам у санатория, тем самым, что питали купальни до упора. Ещё один рукав сворачивал к Тихой, к рыбным ямам, где деревенские ставят зимние снасти. Искры шли по всем этим дорогам, бесшумно, под землёй, и никто наверху про них не знал.

Что это был за яд, видение не говорило. Оно только показывало, и этого мне уже хватило с избытком.

Я отнял руку от сферы, она растворилась в ночи, и поднял голову.

— Ты скрыл от меня это воспоминание, — понял я. — Водоросли мне его передали через лес. А ты спрятал.

— Скрыл! — крик Вельского делался тише с каждой саженью высоты. — Но теперь признаю! И я знаю, как с этим бороться, барон! А ты не знаешь!

Больше он не церемонился. У него оставался последний шанс…