— Откуда тебе знать про эту дрянь?

— Я видел эту хворь при жизни! — он рванулся в жгутах, пытаясь выиграть время. — Тридцать лет назад, на нижней Волге! Её тогда остановили, и я знаю чем! Спроси себя, барон: успеешь ли ты найти ответ сам, пока она распространяется по твоей воде!

Жгуты потащили его выше, к синим звёздам, и оттуда он уже почти неразличимо молил меня. Он хотел купить жизнь своей полезностью — в этом заключался последний ход. И несмотря на всё, что между нами было, за это я квартиранта судить не мог.

Сейчас он оказался прав.

У меня оставались считанные мгновения до конца, и решение было лучше того, что предлагал он.

Я поднял взгляд на удаляющуюся фигуру, закрыл веки, сделал глубокий вдох и открыл снова.

Я вновь сидел в доме изгоняющего, примотанный к стулу посреди угольного круга.

Аникей стоял надо мной, держал руку на моём плече, и глаза его смотрели сквозь меня, стеклянные, залитые синим. Губы шевелились без остановки, только слов заклинания я больше не разбирал: работа его ещё шла, хотя сам я из-под воздействия уже вышел.

Тело возвращалось ко мне медленно, по частям. Ноги затекли до полного бесчувствия, верёвка врезалась в запястья, и спину ломило так, точно я вёз на ней воз дров. Горло у меня пересохло. По ощущению просидел на этом стуле не одни сутки, хотя такого быть не могло: лампа на столе выгорела едва на палец.

Первым же делом я проверил самого себя. Пошевелил пальцами правой руки — она послушалась. Только меня. Уже неплохо.

Заглянул на дно собственной головы, туда, где месяцами лежала чужая тяжесть, и впервые за всё это время нашёл там тишину, полную и непривычную. От этой тишины сделалось разом и легче, и тревожнее: дело ещё не было кончено.

— Помести его душу в сосуд, — прохрипел я.

Аникей не отреагировал ни единой чертой лица. Губы продолжали свой распев, синие глаза были пусты.

— Помести его в отдельный сосуд! — повторил я громче, насколько хватило сорванного горла. — И тогда я сделаю всё возможное, чтобы оживить сад. И помочь ей тоже.

Последние слова я выделил так резко, что они отдались в висках. Теперь было ясно: первая наша договорённость была связана с самим садом. Но не с ней. И это по-настоящему напугало изгоняющего.

Ух, да я никогда в жизни столько не блефовал!

Вот теперь Аникей обернулся, медленно и всем корпусом, и заплывшие синим глаза остановились на моём лице.

— Вот так, значит, — проговорил он, и сквозь напев голос его прошёл вторым слоем. — Не смогли договориться сами и заставили старика решать за вас. А ведь сами того не хотели…

— Ты слышал моё условие. Не переиначивай! Дай мне сосуд — и я пойду в твой сад! И хоть всего себя там оставлю, чтобы ей помочь.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь, барин? — напев под его словами не прерывался, и от этого двухголосия по коже шёл мороз. — Изгнать и отпустить есть работа чистая, законченная. А душу в вещь запереть есть работа половинная. Она будет висеть на мне, покуда не кончится. Ремесло моё таких долгов не любит.

— Твоё ремесло любит тех, кто платит сполна. Я заплачу.

Сосуд у меня уже был на примете. В голове всплыла старая тряпичная кукла с ящика у крыльца. О чём я и сказал.

— Нет, — отрезал Аникей.

— Ничего более подходящего нет. Твой дом нищ и пуст, сам видел. Соглашайся. Тебе же выгоднее, чтобы двое боролись за твой сад. И за ту тайну, что ты в нём хранишь.

Спорить с этим было бестолку. Аникей резко оторвал руку от моего плеча. На ладони у него горел синий плотный огонь размером с яблоко. Он не жёг руку и не давал тепла, и внутри этого огня я услышал тот самый голос из подсознания, истончённый до нитки. Вельский уходить не хотел, и слов его было почти не разобрать, но одно пробивалось раз за разом: «Нет, я сделаю всё, нет». Квартирант молил, впервые за все месяцы нашего соседства.

Изгоняющий прошёл к двери, распахнул её свободной рукой, взял с крыльца старую тряпичную куклу и поднёс огонь к ней.

Пламя одним долгим движением ушло в ткань. Кукла вспыхнула вся, от волос из пакли до матерчатых башмаков, огонь прошёл по ней насквозь и опал, не оставив ни подпалины, и голос внутри оборвался.

— Готово, — сказал Аникей, и синева сошла с его глаз.

Он вернулся ко мне, разрезал верёвку и вложил куклу мне в руки. Весила она ровно столько, сколько должна весить обычная тряпичная кукла, и никакого голоса я в ней больше не слышал.

— Я бы на твоём месте, барон, создал ему тело, которое сможет говорить, — сказал изгоняющий. — Думаю, это в твоих возможностях.

— В моих, — согласился я, убирая фигурку за пазуху.

— Вот и славно.

— Почему нельзя было сразу так сделать? — спросил я. — Без ритуала, без пустоты. Взять и переселить. Предложи ты это сразу, было бы в разы проще.

Аникей усмехнулся.

— Потому что душа в неживом предмете ни на что воздействовать не может, — ответил он. — Ни на руку твою, ни на память, ни на волю. Сидит и смотрит. И более того, барин: долго душа в таком сосуде не удержится. Полгода для этой куклы. После чего она вернётся на тот свет, откуда её не достанет уже никто.

— Или я подыщу ему за полгода более подходящее тело.

— Это уже твоя проблема, барон, — Аникей наклонился и ткнул пальцем кукле в матерчатый нос. — И твоя, Игнатий.

Я поднял на изгоняющего долгий внимательный взгляд.

— Всё-таки он не очередной лекарь, — сказал он. — Раз ты попросил сделать для него так. Хотел изгнать, да не смог. Значит, что-то связывает вас.

— Признаюсь, да, — я не стал отпираться. — Он мне помогал немало. И судить его за то, что он хочет свободы, не могу. На его месте я тоже шёл бы на всевозможные ухищрения. Но правда в том, что одно тело мы и вправду не поделим. Оно моё по праву. А для Игнатия я подыщу кое-что другое.

— Однако есть нюанс. Чтобы долг этот на мне не висел, условие моё: приведёшь его ко мне, в каком бы теле он ни ходил. Я должен видеть, чем кончилась моя работа. Может, тогда он и подскажет, как сохранить её навсегда…

— Приведу, — согласился я. — У меня и у самого накопилась к нему масса вопросов, и задавать их удобнее тому, кто отвечает вслух. Но сперва выполню то, что обещал.

Я поднялся с места, уже развязанный. И направился в сад.

Вышел первым, и Аникей ступал за мной след в след. У калитки навстречу мне шагнули двое: Грач с рукой на жезле и Ярина, глядевшая мимо меня, на изгоняющего.

— Как прошло, Дубровский? — спросила она сразу.

— Хорошо, — ответил я. — Вот, держи. Здесь чужая душа.

Я достал из-за пазухи куклу и протянул ей. Ярина посмотрела на тряпичное тело и руки не подняла.

— Неправильная она, — сказала друидка тихо. — Я такое чую, Дубровский. Держать такое при себе…

— Бери и храни, — сказал я. — Как зеницу ока.

Приказ есть приказ, и отказать она не смогла. Взяла двумя руками, осторожно, и убрала под накидку, и по её осанке я понял, что нести эту ношу она будет всю дорогу с прямой спиной.

— Ты поняла, что с этим садом? — спросил я.

— Поняла, — Ярина глянула на чёрные ряды. — Его энергия кое-кого держит. И её не хватает. Сад на последнем издыхании, Дубровский. Моих сил на такое не хватит, сразу говорю.

— Знаю. Моих тоже. Поэтому действовать будем вместе.

Мы прошли вглубь, к яблоне с самым толстым стволом, той, что появилась в этом саду первой. Я положил ладонь на кору, и дерево отозвалось покорно всей глубиной, ровно тем же согласием, что и прежде. Аникей остановился в нескольких шагах позади и молчал.

— Вижу, что подселил ты в этот сад кое-что, — сказал я, не оборачиваясь. — И оно его убивает. Ты думал, энергии жизни от этих яблонь хватит, чтобы её удержать. Но энергии вечно недоставало, и ты сажал всё новые деревья раз за разом. А тут пришла зима. Сад зачах, и теперь его уже ничто не спасает.

Ответа на эти слова я не дождался. Обернулся: Аникей стоял, опустив голову, и по этому молчанию я понял, что во всём оказался прав.