— Сад нужно будет обновлять раз в год, — продолжил я. — Будешь посылать за мной. Лучше всего осенью, когда сил у деревьев уже не хватает.

Про себя я подумал, что в южном климате, где деревья не спят зимой, этой беды не случилось бы вовсе. Или посади он здесь ели вместо яблонь, вечнозелёные держали бы круглый год. Только яблони он выбирал, похоже, не за выносливость.

— Ярина, — позвал я. — Иди сюда.

Она подошла и встала с другой стороны ствола, куклу под накидкой придержала локтем.

— Прикладываем руку и отдаём сколько сможем, — сказал я. — Дерево само разнесёт по остальным.

— А если он на нас потом нападёт? — спросила она совсем тихо, одними губами. — Мы же оба будем пустые.

— Не нападёт. Обо всём договорились.

Она кивнула и больше вопросов не задавала.

Мы приложили ладони, и я открыл себя первым.

Сила пошла в ствол ровным потоком, и дерево приняло её жадно, до дрожи в коре. Следом влилась Ярина, и её поток я почувствовал через общую сердцевину: он бился толчками там, где мой тёк ровно. Дерево приняло оба потока и объединило их в себе. Толчки друидки легли в моё ровное течение, и вниз по корням в промёрзшую почву ушла уже одна общая сила.

На самом дне я задел то, что сад держал в себе. Лёгкое и спящее, свернувшееся в корнях главной яблони, оно вздрогнуло от прошедшего потока и потянулось к теплу всем своим невеликим весом. Я придержал силу, пропуская её мимо, бережно, не тревожа. Будить это раньше положенного срока не следовало.

Сад ответил на два наших потока всей застуженной глубиной.

Первой отозвалась сама яблоня: по чёрным ветвям прошла волна, почки лопнули все разом, и над нашими головами развернулась листва, густая, невозможная для ноября. Энергия ушла ниже, в землю, и вокруг ствола поднялась трава, свежая, ярко-зелёная. Снега здесь не было, одна холодная грязь, и она на глазах исчезала под зеленью, а редкие островки наледи таяли мгновенно, без луж.

Волна пошла по рядам от ствола к ограде. Яблони вспыхивали зеленью одна за другой, ряд за рядом, до самой ограды, и сумерки в саду посветлели от этой листвы. А на главном дереве над нами налились яблоки. Крупные и яркие, они тяжелели на глазах, и ветви склонялись под ними всё ниже.

— Красиво-то до чего! — улыбнулась Ярина, задрав голову.

Улыбалась она редко, и я засмотрелся на эту улыбку дольше, чем следовало. Мысль я откинул тут же привычным усилием: выбор свой я уже сделал.

Из-за ствола главной яблони вышла девочка.

На вид ей было лет семь. Полупрозрачная, она ступала по новой траве в платьице с оборками, не приминая ни травинки. Девочка огляделась вокруг, на листву с яблоками, на зелёный сад посреди ноября, и заулыбалась во весь щербатый рот.

Аникей, увидев её, заулыбался так же широко. Годы сошли с его лица разом.

Девочка бросилась к нему, раскинув руки, и прошла насквозь. Остановилась, обернулась, ничуть не огорчившись: похоже, к этому она привыкла давно.

— Деда, а ты поиграешь со мной? — зазвенел голосок над травой. Девочка оглянулась на нас, задержалась глазами на Ярине и сообщила деду доверительным шёпотом, слышным на весь сад: — А тётя добрая. Только грустная очень. Ой! А где моя кукла?

— Куклу мы отдали хорошему человеку, — Аникей присел перед ней на корточки. — Тому самому, который помог создать всю эту красоту. Ты же не возражаешь?

— Ну-у… — девочка насупилась. — Она была моей самой любимой…

— К сожалению, без куклы не было бы всего этого великолепия, — он повёл рукой вокруг. — Тебе ведь нравились яблоки?

— Да.

— И я принесу тебе новых кукол. Красивых, с новыми платьями. Красными, цвета яблок. Хочешь?

Сомнение медленно уходило с её личика.

— Да!

За моей спиной протяжно, через силу выдохнула Ярина, и я не стал оборачиваться, давая ей время.

— Пора уходить, Дубровский, — глухо сказала она.

Мы простились с Аникеем коротко: всё самое необходимое между нами было уже сказано и скреплено клятвой. Девочка помахала вслед из-под яблони, и калитка закрылась за нами беззвучно, тем же манером, что и открывалась.

За оградой Ярина остановилась и провела ладонью по щеке. Стёрла она это движением быстрым, сердитым, и до этого вечера я не знал, что друидка вообще умеет плакать.

— Это ужасно, — сказала она, глядя на тёмный прогал между ветлами. — Понимать, что никогда не сможешь отпустить самого дорогого человека. Он ведь в настоящем-то не живёт, Дубровский. Весь его сад, вся его жизнь — всё ради неё.

Я кивнул ей, не находя весомых возражений. С одной стороны, она была права. С другой стороны, я видел, какими глазами дед смотрел на внучку, а внучка — на сад. Счастливы были оба, пусть один из них жив, а другая мертва, и судить их со стороны я не взялся бы.

До города бричка ехала в полном молчании.

Ярина сидела напротив. Грач правил и не спрашивал ничего, только раз оглянулся на нас через плечо, задержал взгляд на накидке девушки и отвернулся к дороге: за годы службы он научился понимать без слов, о чём спрашивать не стоит.

Я считал про себя сроки предстоящей работы. Полгода на всё: подыскать материал, вырастить тело, способное говорить, и переселить туда квартиранта раньше, чем сосуд отпустит душу насовсем. Дерево напрашивалось само, оно было моей стихией.

В Волгин мы въехали уже при свете фонарей, и до возвращения домой я решил пройтись по лавкам: раз уж выбрались в город, глупо возвращаться с пустыми руками.

Первым делом я заглянул в «Лекарственный дом Котелкова». Станислав Андреевич Макеев, хозяин лавки и первый человек, кому я в этом городе продал свои травы, встретил меня из-за прилавка так, что стало ясно без слов: дела идут хорошо.

— Всеволод Сергеевич! — он вышел навстречу, вытирая руки о фартук. — Вот кого рад видеть. Ваши сборы, доложу я вам, уходят быстрее, чем Архип их привозит. Народ распробовал. Особенно лесной, от суставов: на него уже очередь выстраивается, из уезда приезжают.

— Стало быть, увеличим поставки, — ответил я. — Лес у меня большой, травы в нём хватит. Даже зимой.

— Увеличьте, батюшка, увеличьте! — Макеев заулыбался шире и повёл меня вдоль прилавка к дальней полке. Она стояла отдельно от прочих, под стеклом, и на каждом холщовом мешочке темнел оттиск с дубовым листом. — Вот, извольте видеть, под ваши сборы целую витрину отвёл. И знаете, что скажу? Возить под них уже начали. Привозят намедни мешки, говорят, дубровские травы, с тех самых земель. А я нюхаю и вижу: врут. Ваши по-другому пахнут, барин, живым. Я их с закрытыми глазами из сотни выберу.

— Подделки везите мне, — сказал я. — Вместе с именами тех, кто привёз. Разберёмся.

— Всенепременно! И просьба у меня, коли уж вы сами пожаловали. Просят люди чего-нибудь от зимней тоски, когда свету мало и всё не в радость. Есть у вас в лесу такое?

— Поищем. Лес у меня на выдумки богатый.

Мы договорились о новом объёме за несколько минут. Я взял кое-чего для нашей аптеки из того, что в лесу не растёт, и мы двинулись дальше, к рынку: Ярине нужны были свечи, а Грач намекал на табак.

Рынок к вечеру уже сворачивался, но ряды ещё торговали, и я шёл по ним хозяйским шагом, прицениваясь по привычке. Цена на мясо к зиме поднялась, а капуста шла за бесценок: год выдался урожайный, и по этим расценкам я читал уезд не хуже, чем по докладам Сухомлина. Мы прошли мясные ряды, где Грач прицельно сторговал окорок, миновали фруктовые, с мочёными яблоками и зимней антоновкой, и вышли к рыбным.

Вот там Ярина и остановилась как вкопанная.

— Дубровский, — позвала она вполголоса, не отводя глаз от прилавка. — Тебе не кажется это странным?

Я проследил за её взглядом.

На прилавке в колотом льду лежала рыба. Крупная и с блестящей красной чешуёй, с широкой тёмной спиной. Было её много, свежей и копчёной вперемешку. Я перебрал в памяти всё, что водилось в наших реках и озёрах, и ни одной подобной рыбы не вспомнил.

— Ты права, — сказал я тихо. — Я тоже сразу заметил. Таких в нашей округе не водится.