— Вот это по-хозяйски, — Валерьян распрямился. — Ладно. Тяни сам. А я постою тут, погляжу, чтоб ты, кран этакий, сам в трубу не утёк.

Дверь открылась, Ярина внесла охапку мха, за ней близнецы с корзинами, и запах палёного из печи пополз по покою. Я размотал остатки чёрной трухи, отряхнул её руку и сел вплотную к койке.

— Теперь так, — сказал я. — Мох кладём рядом, на лавку, наготове. А приманкой буду я. Ладонь к ладони. Во мне живого больше, чем в любой корзине, и выесть меня за час не выйдет. Когда приказ перейдёт на меня целиком, я сведу его в мох, и мох сожжём. Вениамин, твоё дело проба и счёт вслух. Варвара, пульс. Ярина, нота. Начали.

Я накрыл её раненую ладонь своей, кожа к коже, и открыл дверь настежь.

Тяга пришла ко мне не сразу и не вся. Сначала она пробовала меня тонкими ниточками, от точек укуса в мою ладонь, и каждая ниточка отзывалась под кожей холодным волосяным зудом. Затем приказ признал новую добычу подходящей и взялся за меня всерьёз. Из меня потянуло ровно, глубоко, от самого хребта, и в глазах по краям начало темнеть.

И вот на этой тяге проснулся мой квартирант.

Он поднялся со дна весь и разом, и я впервые за все месяцы почувствовал его целиком. Игнатий Карлович не рвался и не толкался. Он лёг в эту тягу, в этот канал из живого в живое — привычно, удобно, всем существом человека, который много лет искал именно такую работу. И по моим рукам растеклось глубокое сытое удовольствие. Принадлежало оно не мне, и было мне оттого неприятно.

— Держу вас обоих, — сказал я вслух, и Вениамин поднял голову от склянки, не поняв, кому это.

Дальше время пошло короткими отрезками, от доклада до доклада.

— Сто восемнадцать, — считала Варвара, не отпуская здорового запястья. — Сто четырнадцать… Сто десять.

— Проба жидкая, — отзывался от лампы Вениамин.

— Нота держится, — говорила Ярина, и голова её висела над самым браслетом.

Тяга шла через меня ровно, я вёл её мимо себя в корень дома, докармливал из него, и приказ понемногу перебирался ко мне, ниточка за ниточкой, точка за точкой.

На исходе часа я заметил движение собственной руки.

Рану я решил не трогать, сказал это вслух отцу и Вениамину и решения с тех пор не менял. А правая моя рука уже лежала на лотке и пальцы держали ланцет. Вениамин вкладывал мне в ладонь чистую ткань, и выходило, что потянулся я к ней раньше, чем попросил.

Рука сделала надрез по краю точек одним коротким движением. Из ранки выступила тёмная бусина, тяга под моей левой ладонью рванулась в этот выход, и переток пошёл вдвое быстрее.

Дальше моя рука положила ланцет на лоток, ровно на своё место, и вернулась к работе, а я остался сидеть с этим движением наедине.

Резать в этом месте было верно, и всякий лекарь на моём месте сделал бы то же самое. Тяга нашла себе выход, нота под ухом у Ярины поползла вверх, работа шла ровно и правильно.

Вот только есть одно «но». Обычный лекарь сначала принимает решение, потом действует. Со мной всё произошло наоборот. Вельский решил раньше меня — и моей рукой сделал разрез.

Приходилось решать. Довериться ему и долечить Лизу…

Или же остановить квартиранта, но потерять шансы на спасение девушки?

И я решил рискнуть. Потерять Елизавету я не могу. Да, с каждым разом Вельский проникает в мой разум всё глубже.

Но с этим я разберусь позже. Сейчас нужно спасать Лизу.

Я закончил начатое, а затем мои мысли прервал голос Ярины.

— Звук повышается! Звенит! Дубровский, звенит чисто!

— Переходит, — выдохнул я. — Мох. На мою правую руку, вплотную.

Варвара навалила мох мне на плечо и руку, я свёл тягу через себя в зелень, и приказ стёк в неё весь, слепо и жадно, со всеми своими ниточками. Мох зашевелился, наливаясь, я сбросил его с руки на лавку одним движением, и Ярина прижала охапку сверху.

— В печь, — сказал я. — Весь. Сейчас же!

Горел он с шипением, сыро и неохотно, и все мы стояли у печной дверцы, пока последняя прядь не рассыпалась углём. Тяги под моей ладонью больше не было, канал стоял пустым. Квартирант поворочался на опустевшем канале, поскрёбся и нехотя осел на дно, и я запер за ним дверь на все засовы, которые у меня оставались.

Но осталось их немного. Меньше, чем когда-либо.

Цена заплачена. Как я и думал.

Утренняя проба села плотным сгустком за семь минут.

Отёк уходил правильно, от кисти вверх и вон, нить выцветала с каждым часом, и к рассвету от неё остался след толщиной с волос. Лиза спала глубоко и ровно, и браслет на её запястье, по слову Ярины, звенел так, что хоть подпевай.

Я сидел на табурете, смотрел на её лицо и держал в памяти косой надрез, сделанный моей рукой, но чужой волей.

Разбираться с этим предстояло уже сегодня, при свете дня.

Утро пришло серое и деловое, во дворе стоял шум от скрежета лопат по земле.

Егеря сгребали белые тела в кучи от крыльца до самых ворот. Кирсанов ходил вдоль каменной ограды, и по его команде горелых тварей подхватывали вилами, грузили на телегу и везли к дальнему оврагу. Счёт шёл на сотни, и конца этому ему пока не предвиделось.

— Костры выгорели до последнего полена, дрова я уже заказал у старосты, — доложил он, поравнявшись со мной. — Из людей никто не укушен, проверял каждого лично, по рукам и по сапогам. Слава от дверей зала не отходил до рассвета, час назад я его силой отправил спать.

— Данила?

— Очнулся. Слабый, вчерашнего дня почти не помнит, первым делом спросил, чем всё кончилось. Я велел лежать и не вставать без лекарского слова.

— Правильно велел. Пациентов из зала распустили?

— С первым светом, всех по палатам. Ворчали, что спектакль кончился рано, — Кирсанов позволил себе короткую усмешку и тут же согнал её. — Про Елизавету Павловну люди спрашивают, барин. Все спрашивают, до последнего конюха.

— Жива и будет здорова, — сказал я. — Так и передай. Подробности лекарские, им они ни к чему.

У колодца меня перехватил Леонид, ждавший там явно не первую минуту. Теневик выглядел помятым; под глазами залегли обычные, честно заработанные тени. Начал издалека — сначала о погоде, потом о том, что змей в тени оказалось больше, чем он рассчитывал.

— К делу, Леонид, — сказал я.

— К делу так к делу, — он вздохнул. — Барин, а купаленка ваша… Мне бы хоть разок окунуться. После вчерашнего в костях такая ломота, что ни один трактир не берёт.

— Купели стоят сухими, и когда встанет вода, я тебе не скажу, потому что сам не знаю, — ответил я честно. — А скажу другое. Вернётся вода, и ты в очереди первый, перед всеми платными постояльцами. Слово хозяина. Пока же ступай к Варваре, скажешь, что я велел выдать тебе отвар от костной ломоты. Он горький, и это его единственный недостаток.

— Первый в очереди, — повторил Леонид со вкусом. — Вот на этом слове, барин, я и продержусь до вашей воды.

В приёмной я собрал небольшой совет из трёх человек. Павел Демьянович сидел у стола серый после ночи, но спина его стояла прямо. Близнецы держались по обе стороны от него, и по их лицам было видно, что они считали ночь удачной.

— Расклад на ближайшие дни такой, — начал я. — Старший по лекарской части Павел Демьянович, во всём и без исключений. Варвара, за тобой травы, отвары и изолятор с искряницей, к Гордею Лукичу заходить дважды в день. Вениамин, на тебе перевязки, гальваническая по прописи и лист наблюдений по всем тяжёлым. Доклады собирает Сухомлин, ко мне идёт только то, что не терпит до вечера. И главное — Елизавету Павловну не будить, вопросами не тревожить и до моего собственного слова к работе не подпускать. Кто пустит её в корпуса раньше срока, будет объясняться со мной.

— Скорее уж она будет объясняться с нами, — проворчал Павел Демьянович. — Вы мою дочь знаете, Всеволод Сергеевич. Она к обеду попробует встать, а к ужину попробует работать.

— Потому я и оставляю при ней единственного человека в этом доме, который хоть как-то может на неё повлиять, — сказал я. — Вас.