Я отложил лист и схватился за голову. Ни приёма ответов, ни отправки собственных писем память моя не сохранила. Ни одной ночи, ни единого конверта, ни поездки Архипа с моим письмом в кармане. Фрагменты переписки были вырезаны из головы чисто, без следа.

— Вижу, Игнатий, не удалась твоя партия, — сказал Аникей, и говорил он не со мной. — Как я и писал тебе в последнем письме. Можешь ты взять власть над рукою. Можешь стереть пару секунд воспоминаний. А больше ты ни на что не способен.

Квартирант откликнулся со дна такой лютой злостью, что у меня свело челюсть и сами собой сжались кулаки. Волна прокатилась по телу и ушла, оставив звон в ушах.

— Он хочет на свободу, — тихо сказал я, разжимая пальцы. — Хочет поменять нас местами.

— Хочет, — согласился Аникей.

— Но свободы он не получит. Тело у нас одно. И оно будет моим по праву.

— По какому праву? — изгоняющий положил передо мной последнее письмо, единственное, до которого я ещё не дотянулся. — Вы ведь обе души пришлые, барин.

Я замер над последним листом на половине вдоха. Потом медленно поднял на изгоняющего взгляд, и далось мне это спокойствие дороже всего разговора.

— Что ты имеешь в виду?

— То и имею, что писано, — он кивнул на лист.

Вельский писал в нём о душе дворянина. О том, что душа эта пришла из чужого мира и заняла чужое место. Сам же он, Вельский, здешний, и он ещё может спасти многих, потому что знания его бесценны и второго такого лекаря земля не родила.

Внутри мне возразить было нечем: по обоим пунктам квартирант писал чистую правду, и с бесценностью знаний я не стал бы спорить даже мысленно.

Вслух я ответил на это совсем иначе.

— Это ложь, — сказал я, и голос мой остался строг и твёрд.

— На что только не пойдёт мертвец ради второй жизни, — Аникей покачал головой. — Даже душу дворянина оскорбил. Я, барин, тоже сперва не поверил. Потому и решил посмотреть на вас лично. И признаюсь: есть у меня способ установить правду.

Соглашаться на проверку в этом доме я не собирался, и о том, кто здесь кого проверяет, стоило вовсе договориться на берегу.

— А если ты тоже солжёшь? — спросил я. — Проверишь, а после станешь сам решать, кто из двоих достоин жить. Так не пойдёт.

Аникей молчал, и в молчании его я дочитал этот дом до конца.

Нищета при ремесле, за которое дерут любые деньги. И выскобленная до звона чистота этой нищеты. Значит, денег он не берёт вовсе, и Нефёдов не ошибся.

Сад в сотню яблонь, выхоженный на мёртвой ноябрьской земле до того, что Ярина слышала его звон с дороги. Значит, всю свою силу этот человек годами льёт в одно место, не себе. И игрушки у крыльца, чистые и прибранные, сложенные заботливой рукой.

Никакая плата этого человека не интересовала вовсе. Ему нужна была магия жизни, чтобы спасти кого-то своего. Либо же знания самого Вельского. Вот он и позволил себе выбирать.

Вот зачем он вступил в переписку с чужой душой и взвешивал двух жильцов в одном теле, примеряясь, который полезнее: лекарь с бесценными знаниями или друид с живой силой. Всю эту переписку он выбирал лекарство.

— Вижу, ко многим лекарям ты обращался, — сказал я. — И бестолку всё. Думаешь, этот мертвец поможет? Нет. И не смотри на все его обещания. Он был достаточно хитёр при жизни, а за тридцать лет после неё хитрости у него только прибыло.

Аникей не ответил, и лицо его стало непроницаемым.

Я поднялся и одёрнул сюртук. Игра эта нравилась мне всё меньше: каким бы ни вышел исход разговора, доверять ритуал человеку, которому мой квартирант промывал разум перепиской, было нельзя. И я пошёл к дверям, не прощаясь.

У самого порога я остановился, резко и сам того не желая, словно пригвоздило.

— До другого изгоняющего, барин, ты не дойдёшь, — сказал Аникей мне в спину. — И сам это знаешь. Считанные недели у тебя. Сам видишь, как ловко тобой управляли, — бумага шелестнула у него в руке. — Письма без твоей памяти. Рука без твоего слова. Дальше всё будет короче.

Знал, потому и зашёл в этот дом вообще, и понимали мы это оба.

Я медленно обернулся к нему всем корпусом.

— В таком случае клятву мне дашь.

Аникей рассмеялся на это, сухо и коротко.

— Клятву, — повторил он, отсмеявшись. — Мне. В моём доме. За работу, которой ты у меня просишь. Лихо ты торгуешься, барин.

— Либо клятва, — продолжил я ровно, — либо не получишь того, ради чего сидишь в этом саду. И в следующий раз я приду не один, а со стражей. Ремесло твоё, сколько я понимаю, тоже незаконно.

— Со стражей, — Аникей склонил голову набок, разглядывая меня. — А с квартирантом своим ты к тому времени куда денешься? Недели у тебя, я сказал. Стража твоя приедет к дому, где живёт один сторож при пустом саде, а ты к той поре будешь смотреть на мир из-за чужого плеча. Плохая у тебя угроза, барин, короткая.

— Плохая, — согласился я. — Потому есть и длинная. Можешь, конечно, сбежать в другую губернию. Начать всё сначала, на пустом месте. А хочешь ли? Сад ты растишь здесь. И игрушки её бережешь пуще цветов и яблонь.

Я подошёл ближе и посмотрел ему в глаза сверху вниз. Намёк он уловил сразу: если он выберет Вельского, сокровище его вовсе до лечения не доживёт.

Тем самым я отрезал ему вообще возможность выбирать.

У Аникея дёрнулся левый глаз, один только раз, и весь гонор ушёл из него разом, стёк, оставив сухого усталого человека в душегрейке.

— Воля твоя, барин, — сказал он. — Дам клятву. Проведу ритуал честно. Но её не трожь.

Трогать кого бы то ни было я и в мыслях не держал с самого начала. Только знать ему об этом было незачем: на переговорах лучше всего работает то, чего ни одна из сторон не ведает достоверно, а именно предел, до которого готов дойти оппонент. Слухи обо мне по губернии ходили разные. Недавно вон дошло, что я одним щелчком пальцев убил монстра, а деревья его обхватили и унесли. Сила, положим, не в щелчке, но городским это строить легенды не мешает, и до этого дома они доходили тоже, судя по его взгляду.

Важному тону, признаться, я в своё время научился у Пушка. Вот кто умел выражать значительность, не имея за душой ничего, кроме хвоста. У меня это так хорошо даже в прошлой жизни не удавалось.

Клятву Аникей принёс тут же, при мне. Он встал посреди горницы, положил правую ладонь на грудь и заговорил старыми словами, от которых по полу потянуло холодом: клянусь ремеслом и садом вести дело честно, ни одну из двух душ наперёд не выбирать и решение отдать самому обряду. С последним словом лампа вспыхнула, принимая сказанное, и холод ушёл в половицы.

Условия остались прежними — теми, о которых договорились в письмах: честный ритуал против моей помощи его саду. Что именно в этом саду нуждается в магии жизни, я уточнять не стал, и он был мне за это молчание благодарен, по глазам видно.

Теперь если бы он самолично выбрал в ритуале Вельского, клятва покарала бы его самого, и знал об этом каждый из нас двоих. Оттого мне стало спокойно, а ему не очень.

Готовился к ритуалу Аникей неспешно и молча. Сдвинул стол к стене, выставил на него лампу, а на свободном полу расчертил угольком широкий круг в две сажени, с петлями по четырём сторонам. Стул он поставил в самую середину этого круга и проверил, не касается ли ножка черты.

— Что бы ты там ни увидел, — сказал он, не оборачиваясь, — с места не рвись. Круг держит обоих, пока цел. Порвёшь, и я за то, что выйдет, уже не отвечаю.

— Понял. Что ещё?

— Больше ничего. Говорить там будешь сам, слушать — тоже. Моё дело здесь, снаружи.

Я кивнул.

— Должен привязать я тебя, — сказал он затем, доставая из-под лавки моток пеньки. — Доверься.

Он усадил меня на стул посреди круга и примотал руки к подлокотникам, а ноги к ножкам, старательно и крепко.

— Ты же понимаешь, что в случае чего это не спасёт, — усмехнулся я. — Как минимум, стул деревянный.

— Это даст мне фору спрятаться, — ответил Аникей без улыбки.

Я усмехнулся ещё раз, уже про себя. В прошлом мире я видел фильмы про изгнание тёмных сущностей с криками и вращением голов. Неужели нечто подобное сейчас будет происходить со мной? Дожил, стало быть, барон, и до такого.