— Снесёшь в дом графа Бойкова. Скажешь, что от барона Дубровского, срочное.

— А до утра не подождёт, барин? — парнишка переминался, и по лицу его было видно, что набегался он за вечер достаточно.

— Не подождёт.

Чтобы не обижать гонца, я вручил ему десятирублёвую бумажку. Для здешнего простого люда деньги это были большие, и усталость с парнишки сдуло разом: он просиял, спрятал деньги за пазуху и умчался в ночь так, что только пятки сверкнули.

Через четверть часа прибежал второй сын, младший.

— Батя! Барин! Там ещё двое едут, торговцы рыбные! С обозами!

Эти поняли угрозу с первого раза. А я чутьём своим ещё на всякий случай проверил, и правда — в каждой рыбине сидела ядовитая искра. И все они были изменены — разные по форме и размеру. У одной рыбины и вовсе три глаза разглядел. Неизменной оставалась лишь красная чешуя.

Так мы её и жгли до самого утра.

Обозы подходили один за другим, и с каждым новым торговцем повторялась одна и та же история, только всё короче. Первый ругался у костра добрую четверть часа. Второй выслушал про детей, посопел и сдался на пятой минуте. Третьему хватило слова «возмещу» и взгляда на два пылающих короба: против барина, который жжёт рыбу за свои деньги, аргументов у торгового человека не находилось. Схему я отработал на первом и дальше вёл разговор в три фразы, не тратя лишних слов.

Между обозами братия грелась у огня и вела разговоры, а я сидел рядом и слушал.

— Двадцать лет по этой реке хожу, — рассуждал пожилой рыбак, подбрасывая в костёр связку. — Язь всегда был, куда ему деться. А чтоб вот такой, красный да жирный, да косяком под самым льдом — это совсем недавно как началось. Аккурат после того грохота, что за лесом стоял. Мы ещё гадали: гроза, не гроза…

Я отметил про себя и этот грохот, значит, звуки моих разрушений аж досюда дошли. И рыбаки, сами того не зная, чертили мне карту беды: когда пошла, откуда и куда возили. Возили, по их словам, пока только в Волгин, до уездных ярмарок дело дойти не успело, и хоть здесь нам повезло.

Никола грел чай на краю костра и подливал всем, а рыба летела в огонь коробами, и костёр пришлось раскладывать дважды.

Одного человека из рыбаков я выделил особо. Сам Никола единственный ни разу не заикнулся про возмещение. Его улов сгорел первым, а когда я сам сказал ему про деньги, он только рукой махнул, мол: вы мне, барин, жизнь спасли, какие там деньги?

Такие люди в чужом краю дороже любых постов, и этого человека взял на заметку. Я следил за сожжением сам, до последней связки, и заодно вёл разговоры: расспрашивал каждого рыбака, кому продавал и сколько.

Торговали они по-разному: сам Никола со своей маленькой лодочкой ловил понемногу и продавал в одиночку, у других на рядах стояли кто сын, кто наёмный работник. Все до единого пообещали прислать списки покупателей.

Ярина сидела у огня всю ночь с ношей под накидкой, и со слов Николы записывала первый список сама: кто покупал и сколько брал, свежей или копчёной. Строчки ложились ровно, и к рассвету бумага была исписана с обеих сторон.

С этими списками мы и тронулись домой. Первым делом по возвращении бумаги уйдут Сухомлину: пусть сверит имена покупателей с книгами санатория, не окажется ли среди любителей копчёного моих пациентов и людей.

От квартиранта я, можно сказать, наконец избавился. Только радости это особой не принесло, потому что проблем меньше не стало.

К поместью мы вернулись только к полудню следующего дня.

Первой встречать меня вышла Лиза: она стояла на крыльце, кутаясь в платок, и сошла по ступеням раньше, чем бричка остановилась.

— Ты же должна лежать, — улыбнулся я ей.

— Как я могу лежать, когда ты приехал? — она вернула мне улыбку, и щёки её загорелись. — Я ждала.

Позади меня фыркнула Ярина, и следом захрустели её удаляющиеся шаги. Через пять шагов она обернулась и показала мне куклу, приподняв её из-под накидки.

— Я подумаю, что с этим делать, Дубровский.

Я лишь кивнул ей на это без единого слова. В этом не сомневался: если кто и сможет создать Вельскому новое тело, то только она. Столько фамильяров, сколько она уже сделала на этих землях, во всей губернии не наберётся.

Скрип, завидев хозяйку, сорвался с конька крыши и опустился ей на плечо. А на соседнее плечо взобралась артефактная мышь, выбежавшая из-под крыльца, и устроилась там по-хозяйски, обвив хвостом ворот накидки.

С создателем этой мыши, к слову, тоже предстоял разговор. Другом он в итоге оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Только вот по своей ли воле — вот в чём вопрос.

— Ты бледный весь, — сказала Лиза, вглядываясь в моё лицо. — Отдохнул бы.

Говорила она это, будучи сама не краше меня. Румянец, проступивший на её щеках при встрече, уже сошёл, и под глазами лежали круги. Здоровье после отравления возвращалось к ней медленно, хоть она и целительница, и пусть питал её артефакт сердца, в разы умножающий её силу. Яд уже забрал своё и теперь неохотно отступал.

— Некогда отдыхать. В реках нынче ядовитая рыба появилась.

Я достал из брички плетёную корзинку с крышкой. В ней лежали три рыбины из вчерашнего улова, которые я оставил для своих целей. Понять, что с ними не так, следовало раньше, чем списки покупателей превратятся в списки больных.

— Позволь помочь, — Лиза потянулась к корзинке.

— Нет. Иди отдыхай.

— Сева, я лекарь, — она не убрала руки. — В реках отрава, а ты меня отправляешь отдыхать. Кто тебе скажет про дозы и сроки, про то, как оно пойдёт по телу? Хотя бы записи мне принеси.

— Принесу. А сегодня вечером зайду сам. С сюрпризом.

Вот это сработало на ней лучше любых приказов. Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, проверяя, не увожу ли я разговор в сторону, потом слегка улыбнулась и отправилась к санаторию. Смотрел я ей вслед дольше, чем собирался, и ладонь сама легла во внутренний карман, где второй месяц лежало серебро с листьями по ободу.

Трёх рыбин я отнёс в подвальное помещение поместья, где располагалась наша травяная лаборатория.

В последнее время я сидел тут всё чаще один. Лиза с Павлом Демьяновичем перебрались в новую лабораторию при главном здании санатория: после ремонта оно расширилось, появились дополнительные помещения, и им так стало проще, без вечной беготни со склянками туда и обратно.

Я выложил одну тушку на стол, придвинул лампу и тяжело вздохнул.

Отдохнуть хотелось и мне самому. Первая моя жизнь прошла в гонке за деньгами и успехом, и в иные моменты я сам не понимал, зачем мне это превосходство. Просто хотелось чего-то достичь и быть первым, и в этом желании прошли десятилетия. И к чему меня всё это привело: во второй жизни я сижу в подвале и выковыриваю пинцетом красные чешуйки из мёртвой рыбы.

Чешуйки, к слову, рассказывали о многом и без вскрытия. Красный цвет не принадлежал этой породе изначально: впустив в себя красную искру, рыба мутировала, и чешуя перекрасилась вместе с ней. А ведь в прошлой жизни я говорил себе, что на том свете отосплюсь. Вышло ровно наоборот: вместо отдыха я стоял над разделочным столом с ножом в руке.

— Задумчиво выглядишь, внучок, — раздался за спиной голос Валерьяна.

— Да вот думаю, — ответил я, не оборачиваясь. — Вторая жизнь, конечно, штука хорошая. А ещё лучше было бы, не будь в ней столько проблем. Я бы, может, хотел не с этим вот разбираться, а раз в неделю ходить на рыбалку. Один, в тишине, с удочкой. Пусть даже с магической, если обычных в этом мире не водится.

Валерьян усмехнулся у меня за левым плечом.

— Жизнь лёгкой не бывает, внучок. Потому я и выбрал тебя — того, кто с этой ношей справится.

— Не сомневаюсь.

— А про рыбалку ты это зря, — добавил дед после паузы, и голос его сделался тише. — Я вот за всю жизнь так на неё и не выбрался. Всё с делами рода разбирался, куда там с удочкой сидеть! Думал, на старости лет наверстаю. А теперь времени у меня навалом, хоть сутками на берегу сиди. Только удочку этими руками уже не удержать. Ты уж выберись как-нибудь, внучок. Хоть разок. За нас обоих.