— Обычный человек теряет рассудок за две-три секунды, — отвечаю.

— А необычный? — прищурился старик.

— Дольше.

— Насколько дольше?

Я понял, что сейчас скажу «около десяти» — потому что знаю это буквально по счёту, вот прямо сейчас, до секунды.

Тормознул.

— Не знаю, — отвечаю, — Не проверял.

Старик помолчал на три секунды дольше, чем требовалось для простой пометки в бумагах. Затем сделал вторую.

— Далее, — произнёс он, — Может ли Причастный утратить связь с Концепцией и остаться жив?

— Может.

— При каких условиях?

— Если Концепция разрывает связь сама.

— Такое бывает?

— Бывает.

Освальд хмурился. Его настроение быстро сменялось с каждым вопросом Усатого.

Начинаю отвечать хуже. Односложно. Тупее. С заминками и «не знаю» там, где секунду назад ответил бы влёт.

Потому что вопросы откровенно говоря прям дебильные для экзамена. И если этого придурка усатого не попрут сегодня же с работы, то я сильно разочаруюсь в инквизиторской канцелярии.

— Далее, — произнёс старик, — Чем отличается одержимость Пределом от договора?

— Согласием, — отвечаю коротко, — И точкой выхода. При одержимости выход выбирает не человек. А выход у, спешу вас поправить, не «одержимости», а «прорыве» Предела — всегда пополнение его свиты душ.

Кто-то в зале тихо охнул.

— Вчера вы сказали мне, что возраст сам по себе ничего не значит, — произнёс он.

— Сказал, — киваю, — Как это относится к экзамену? Не находите, что пошли странные вопросы, которых куда больше, чем должно быть?

— Я согласен с вашим высказыванием, Эшкрофт, — продолжил он, — Значение имеет то, что человек за этот возраст успел прочитать.

Пауза.

— Вы, судя по всему, успели много. Вопрос в том… где, — усатый внимательно на меня смотрит.

Да уж… таким обиженным быть — удивительное человеческое свойство! Далеко не у всех встречается, гордиться надо!

Старик опустил глаза в бумаги, будто и впрямь потерял к теме интерес, переложил пару листов местами.

«Пронесло», — мелькнула мысль, — «Быстро он выдохся».

— Кстати, — произнёс он, не поднимая головы, — Мне вчера, как приняли на службу, выдали дела кандидатов. Для ознакомления. Ваше я читал ночью.

Пауза.

— Целиком.

По залу прошло движение: кто-то дёрнулся, кто-то развернулся на скамье.

— Коллега, — произнёс Маттиас коротко, с явным укором.

— Я ничего не разглашаю, — отмахнулся старик, — Я задаю вопрос.

«Ага, сучёнок. Не разглашает. Поэтому все теперь знают, что дело РЕАЛЬНО есть, и его реально следует читать Инквизиции».

Он наконец поднял на меня глаза. Синие, абсолютно трезвые — никакой вчерашней важности болтливого пенсионера из очереди. За столом сидел человек, который тридцать лет чему-то учился.

— У вас в деле есть строка, — произнёс он ровно, — Утрата непереносимости молока. Это ведь про вас?

— Про… меня, да — отвечаю.

Он кивнул, будто получил ровно тот ответ, которого ждал.

— Я семнадцать лет преподавал, в том числе целительские основы, — продолжил он не спеша, с явным удовольствием, — Так вот. Непереносимость — это не болезнь. Это устройство тела, посланное Небесами. Она не проходит. Ни с возрастом, ни от лечения, ни от чуда. Тело можно исцелить. Можно нарастить обратно руку. Можно вытянуть человека с того света! Но нельзя сделать так, чтобы он вдруг начал переваривать то, что запретили Небеса.

Пауза.

— Скажите, при каких условиях всё же это может измениться? — сложил он пальцы в замок.

Выдыхаю. Сука.

— Новое тело. Или душа, способная его сильно изменить, — отвечаю я, понимая, что если не отвечу, то на этом меня и завалят.

Тишина в зале была уже совсем другой, чем та, что стояла после доски. Та была уважительной.

Эта — нет.

— Вопрос не по программе, — вмешался Маттиас, — И вообще выходит за рамки экзаменации!

— Разумеется, коллега, прошу прощения, — тут же согласился старик, безо всякого сопротивления, — Снимаю вопрос.

Кто-то из кандидатов впереди обернулся. Вельт не отвёл взгляд. Секретарь посмотрела на Маттиаса, явно не понимая, вносить ли услышанное в протокол.

Освальд уже сидел откровенно раздражённый, глядя на усатого старикана как волчара на одинокую овцу.

Но… однако…

— Кандидат Эшкрофт допущен ко второму этапу, — объявил Маттиас, не поднимая глаз от бумаг, — Защитную практику кандидат сдаёт не с потоком. По отдельному протоколу.

— Что это значит? — спрашиваю.

Маттиас не ответил.

Старик сложил свои листы в папку, ровняя их по краю.

— Отдельный протокол, — произнёс он буднично, ни к кому конкретно, — Значит, вести буду я. Один на один.

Поднял глаза.

— Завтра и договорим, — улыбается он, — Можете присаживаться. Следующий выйдет…

Я пошёл на место. Через весь зал, под взглядами всех сорока с лишним человек, и кто-то на скамье отодвинулся, освобождая мне куда больше места, чем требовалось.

Сажусь. Опускаю взгляд. И… устало выдыхаю.

Падла специально задавал вопросы так, что если не отвечу — пролетаю. Отвечаю — мне становится неприятно, ведь я завуалированно сообщал всему классу, что буквально аномальный урод. И естественно он рассчитывал, что в какой-то момент отвечать я перестану.

И как… ну вот КАК его допустили принимать экзамен только у МЕНЯ — это просто уму непостижимо!

Может что-то здесь не так? Может это реально культист какой? Агент Люциана Дрейка, жениха Виктории⁈

И тут в конце зала открылась дверь.

Вошёл Бенедикт Штерн. Запах кофе от него сразу наполнил всё помещение. Он внимательно исподлобья осмотрел всех в помещении, зацепился за меня, за Освальда, что кивнул в ответ на взгляд, и наконец…

Уставился на усатого.

Бенедикт активно перебирал чётки, смотря на нового экзаменатора… да чёрт его знает с какой эмоцией.

Но явно недоброй.

Ученики подобрались — чуйка им говорила, будто что-то начинается.

— Господин дознаватель Штерн? — подобрался и усатый, — Могу чему-то помочь?

— Да. Подойдите, пожалуйста, — улыбнулся он.

Неуверенно посмотрев на коллег, усатый всё же поднялся, собрал бумаги в аккуратную стопочку и подошёл к дознавателю отдела глубинной ереси, что, по факту, и курирует моё дело.

Я напрягся. Что-то реально начинается.

Бенедикт наклонил голову, стоило усатому подойти. Он внимательно его осмотрел с головы до пят, особенно пристально вглядываясь в глаза, а после…

С улыбкой положил руку ему на плечо.

— Молочка испьёте? — достал он фляжку.

А…

Внатуре?..

Штерн стоял позади старика. Одна рука лежала у того на плече, во второй — открытая фляжка, протянутая вперёд, почти под самый нос. Никакой реакции, никакого движения не последовало! Они так и встали, стоя в тишине наблюдающего зала.

Я сидел на месте и не верил, что это происходит вот так. В лоб. При всех! Да вы чё⁈ Что начинается-то⁈

— Обычное молоко, господин экзаменатор, — произнёс Штерн ровно, без единой эмоции в голосе, но с той же улыбкой.

— О, благодарю, господин дознаватель, — улыбнулся старик в усы, — Но не могу. Непереносимость с детства. Устройство тела, сами понимаете.

Штерн снова молча на него посмотрел, не убирая ни руку с плеча, ни фляжку. Просто стоял и молчал, глядя на старика с таким видом, будто ждал продолжения. Мол, давай, выкини что-то ещё.

Пауза затягивалась. Она меня нервировала. И не только она! Из-за сгорания слоёв души у меня поломались мои котячьи аспекты, и если раньше я чуял одержимого или доппельгангера за десятки метров, то сейчас вообще ничего не могу! Ну, кроме молочка. И пусть это проблема временная, и слои с аспектами восстановятся…

Мне от этого сейчас не легче! Да тут машина смерти у нас в классе!

И потому в эту паузу я решил подняться.

— Вы же сами только что объясняли, — произношу, глядя старику прямо в глаза, — Непереносимость — не болезнь. Устройство тела. Не появляется. И не проходит. Ни с возрастом, ни от лечения, ни от чуда.