— Пошла! Пошла отсюда! — отмахивается он папкой.

— Голубь у тебя тоже свидетель, Послушник? — доносится с ящика Хока, — Присягу ему принимать будем или так, на слово поверим?

Двор хохочет, теперь уже надо мной, а я молчу.

«Вестница чует неладное…», — думаю я, — «Это знаю я, и им знать незачем».

— Амелия, сумку, — говорю я.

Худой вцепляется в ремень обеими руками. Птица вовремя вспархивает и отлетает, а Амелия без видимого усилия выворачивает мужику запястье!

— Ай, ай! Да как вы смеете⁈

— Инквизиция — смеет, — неожиданно грубо отвечает девушка.

Она снимает сумку с плеча и вытряхивает её прямо на мокрую землю! Договоры расползаются по лужам, брякает скребок, шлёпается тряпка, а следом… и жестяная банка побелки.

Скребок я подбираю сам. На лезвии старая краска, а с самого краю тянется тонкая бурая полоса. Я иду с ним к стене и прикладываю лезвие.

Цвет тот же.

— Кто-нибудь знает этот цвет? — поднимаю я скребок повыше.

— Да кто ж его не знает!

— Мы в нём живём, господин Послушник!

— Век бы не видеть…

Затем возвращаюсь и смотрю на тряпку — бурая от ритуального мела. Я поднимаю её двумя пальцами и показываю двору.

— Мел с моей вязи! — говорю я, — Банка с тем, чем затёрли дыру! Скребок — со следами работы по вашей стене! — повышаю голос, — У этого ДЕ-БИ-ЛА в сумке лежит всё, что служило для разрушения барьера. И какоооое же совпадение, разрушенного очень метко и профессионально. Потому что никакая протечка не сотрёт НЕБЕСНУЮ МОЛИТВУ. Друзья, ну вы серьёзно в это верите⁈

Секунды три во дворе слышно только, как капает с белья на верёвках. Я стою со скребком в одной руке и тряпкой в другой, как торгаш на ярмарке, и терпеливо жду, пока публика сложит два и два. Помогает им хозяйка — она звякает ключами и бормочет, ни к кому не обращаясь:

— А ведь сапоги вытер, гад вежливый…

И вот тууут поехало!

— Погодите… так он что, сам всё и сломал⁈

— То есть тварь на нашей лестнице — это из-за него⁈

— А договор совал! — женщина с мелочью смотрит на договор в руке, потом на худого, потом снова на договор, — Я ж подписать хотела, дура!

— Мне руку до кости! — ревёт грузчик со своего ящика, стискивая бурую рубаху, — ДО КОСТИ, сука!

Кольцо вокруг худого сжимается так, что людям позади приходится вытягивать шеи, а спереди — наступать друг другу на ноги.

Худой понимает, что дело дрянь. Он вскидывает ладони и тараторит:

— Это недоразумение! Я только мерил! У вас нет доказательств, это всё… это…

— А скребок у тебя в сумке тоже мерил⁈

Слушать его никто не собирается. Тогда он ищет, кто бы за него вступился, и находит взглядом Хока. Хок стоит на своём ящике, не шевелясь, и только свиные глазки быстро-быстро считают двор.

Считать умеют и люди Хока. Плечистый, ещё минуту назад размахивавший договорами как веером, молча прячет всю пачку за спину. Худой оглядывается, видит, что плечистый, стоявший рядом, уже во всю пятится, и потому резко ныряет к воротам, прямо в щель между двумя женщинами!

Далеко он не уходит.

Амелия перехватывает его за воротник сюртука на втором шаге, разворачивает лицом к двору и держит на весу, пока он по инерции перебирает ногами! Ха-ха, как шкодного щенка поймали!

— Именем Инквизиции задержан по подозрению в порче охранного барьера, повлёкшей нападение нечисти и увечье, — произносит Амелия казённым голосом, глядя поверх его головы на жандармов.

— Так его! — подхватывают в толпе.

Жандармы мнутся и смотрят на Хока. Старший, с усами, переступает с ноги на ногу и ждёт хоть какого-нибудь знака — кивка, подмигивания, да хоть кашля!

Не дожидается, зато двор подаёт свой, и очень громко:

— А вы чего стоите⁈

— Вам отдельное приглашение выписать⁈

— Жандармы вы или кто⁈

Теперь на жандармов смотрят все разом.

— Впервые вижу этого человека! — тут же гремит Хок со своего ящика, разводя руками, — Если он когда и служил у меня, то с сегодняшнего дня уволен!

Хок отрекается мгновенно, даже не дав худому открыть рот! Худой же поворачивается к Хоку и смотрит на него как брошенный щенок, уже понимающий, что хозяин не вернётся.

Старший жандарм ещё секунду глядит на Хока, но тот вдруг очень заинтересовался небом. Усатый вздыхает, снимает с пояса наручники и защёлкивает их на запястьях худого, да так, что щелчок слышно по всему двору!

Щ-щ-щёлк!

И двор разворачивается к Хоку целиком. Женщина, что пересчитывала мелочь, рвёт свой договор пополам и швыряет обрывки в лужу, а грузчик с замотанной рукой слезает с ящика и плюёт Хоку под ноги.

— Впервые видит, а уже уволил! Это как?

— Выходит, Святой-то наш… ни при чём!

— А скидка пострадавшим? Я вот пострадавшая! Хок, урод поганый, давай, вспоминай про свои обещания! Твой сотрудничек устроил!

Лиза у стены впервые за утро улыбается, а Том рядом с ней разжимает кулаки.

Приятно, конечно, что двор теперь на моей стороне, но… ночевать этим людям всё равно в том же подъезде. А купола над ним по-прежнему, если что, нет.

— Давайте восстанавливайте! — орут на пятящегося Хока.

— Да пусть боров идёт, — вздыхаю, взмахивая рукой, — Сам восстановлю.

Все улыбаются.

— Господин Инквизитор Эшкрофт, простите! Простите глупых!

— Мы вам всегда теперь верить будем!

Я хмыкаю и возвращаюсь к проблемному месту. Мел для начертаний шёл вместе с формой и лежал во внутреннем кармане, Палец я режу о край скребка, так что инструмент, которым стирали мою строку, теперь помогает её возвращать.

Дописанная вязь схватывается, и по стене от моей строки бежит слабый свет, сначала вдоль, потом вверх! Разговоры со двора обрываются, женщины прикрывают глаза и начинают молиться, а Хок остаётся на своём ящике и смотрит, как свет уходит под крышу, и улыбка у него при этом сидит на месте.

Во двор я выхожу, прижав порезанный палец большим, чтобы не капало на казённую форму.

— Держит, — говорю я, — И будет держать! А если не держит — значит снова какие-то утырки намеренно сломали!

Хок спрыгивает со своего ящика с лёгкостью, неожиданной для человека такой комплекции, и идёт ко мне через весь двор, протягивая руку. При этом он улыбается как джентльмен, проигравший партию в карты — широко и на глазах у всех.

Выродок жирный.

— Без обид, господин Послушник! — разносится по двору, — Не уследил я за своим сотрудником! Оказался тварью! У нас же, как вы могли знать, большой процент за приведённого клиента. Вот глупец и подумал, что можно со всего двора собрать за ваш счёт! Ух, хорошо что вы его…

Я сжимаю его руку и резко дёргаю к себе.

Что-то во мне просыпается. Бурлит. Просится наружу! И это не одно чувство, не одна его природа…

Нет. О боже… боже, нет!

КУЛЬТИСТЫ СНОВА ПРИНЕСЛИ ЖЕРТВУ ПРЕДАТЕЛЮ! И он… Предатель внутри меня…

Начинает смешиваться с Пределом.

— Сегодня ты сдохнешь, свинья, — шепчу я, начиная ломать его руку одним лишь хватом.

«ДА БУДЕТ ПИР, ХА-ХА-ХА»

«ПРОСЫПАЙСЯ, ЗВЕРЬ»

Я давлю сильнее!

Под пальцами хрустит одна косточка, за ней вторая, и перстни на толстых пальцах Хока впиваются друг в друга!

Хок оседает на колени прямо в радужную лужу, и пальто, которое стоит как весь этот двор, впитывает её до пояса. Боров пытается заорать, рот открыт на всю ширину, но наружу выходит один сип, а громкий аукционный голос куда-то делся вместе с улыбкой!

Внутри хохочет Предел.

«КАКОЕ ЖЕ ОНО ХРУСТЯЩЕЕ, ХА-ХА!»

«НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ, КОШАК, Я ТОЛЬКО РАЗОГРЕЛСЯ»

А под его хохотом поднимается кое-что ещё, и вот это мне нравится куда меньше.

«Кисть — это закуска…», — думаю я, — «Локоть хрустнет громче».

«Потом плечо, потом горло».

«Дави, сука! Дави!»

Двор краснеет по краям. Бельё на верёвках, окна, лица в толпе — вся эта картина уже будто кровавой рамке.