Маттиас начал писать медленнее. В методичке такого явно не было, но и противоречия он тоже не нашёл.

У окна отец Освальд впервые за всё время повернул голову.

— Про Сферы, — продолжил Маттиас, — Сколько их, и какая менее изучена?

— Три. Терра, Хаолит, Предел, — отвечаю, — Хуже всех изучен Предел — потому что это осознанная сущность, особо… не идущая на контакт. Мстительная, противная, своенравная. Там особо не поизучаешь — эта сволочь просто не даст.

ТЫ.

БЛОХАСТЫЙ УТЫРОК!

Я чуть зажмурился от комментария Предела, но быстро взял в себя в руки, хотя холодок и прокатился по телу.

— Вы шутите? — Маттиас поднял голову.

— Нет, — качаю головой.

— Про одержимых, — произнёс он после короткой паузы, — Признаки, по которым в поле отличают одержимого от больного горячкой.

— Зрачок на освящённый свет, рассинхрон речи и дыхания, неправильная реакция на боль, отсутствие отклика на собственное имя из уст кровного родственника, — перечисляю быстро, по пунктам, а затем улыбаюсь и облизываюсь, — И молоко. Ну, это если Одержим он не кем-то высшим и крутым — те умеют внедряться без признаков, и до активации даже не поймёшь, что имел дело с Одержимым. Ну… кроме молока.

— Что «молока»? — нахмурился он.

— Свежее молоко рядом с активной демонической природой сворачивается быстрее нормы, — поясняю, — А сам одержимый либо не может его пить, либо пьёт с отвращением, которое не способен себе объяснить. Метод грубый, но работает даже в трактире, где нет ни лампы, ни родни под рукой. Ну и… хех, самая приятная проверка.

И вот в таком темпе пошли дальнейшие вопросы. Десять. Двадцать. Без понятия как они собираются спрашивать остальных, ибо ответы все слышат. Об этом говорил Бенедикт с его «Да, придумывать вопросы — это сложно».

Клянусь, у них реально есть отдел по придумыванию вопросов! Да Инквизиция в этом мастера!

— Теперь формулы, — Маттиас приступил к последней части, — Какая молитва ставится в охранном контуре жилого дома, и как она переводится?

— Тар-эннор ве-ханн ор-невим, — произношу на Ангельском, чувствуя, как слова сами ложатся на язык, — Порог не переступит тот, кто зло притаил.

— Неверно, — тут же поправил он, — В своде: «да не переступит порог сей зло». Повторите правильно.

— Я и сказал правильно, — отвечаю ровно.

А вот и начинается. Удивительно, что я продержался так долго, на самом деле!

Маттиас вздохнул, и заговорил тем особым тоном, каким объясняют очевидное несмышлёному ребёнку.

— Свод утверждён Коллегией, выверен веками, используется сто восемьдесят лет. По нему стоят барьеры на половине зданий столицы, включая вот это самое здание, — он развёл руками, — Кандидат волен думать что угодно, но на экзамене отвечают по своду.

Он что-то черкнул в бланке.

— Провал по вопросу, — произнёс он вслух, при всех, — Первый. А жаль — шли замечательно.

Зал ожил — кто-то завозился, кто-то зашептался. Вельт, сидящий неподалёку, не заулыбался открыто, нет — он лишь сочувственно опустил глаза, поглядывая на своего дружка, сидящего справа по парте.

По глазам видно — весело.

Я молчал секунды три, может четыре.

— Дайте мел, — произнёс я наконец.

— Зачем? — прищурился Маттиас.

— Показать.

Он смерил меня долгим взглядом, явно больше из чистой вредности, чем из любопытства.

— Извольте. У вас три минуты.

Я подошёл к доске, встал спиной к залу и начал писать — сначала формулу так, как она значилась в своде, с правильным переводом, а рядом, чуть ниже, то, что мне только что сказал экзаминатор.

— Вот здесь, — указываю на два соседних знака, не оборачиваясь, — В скорописи эти символы отличаются одним нажимом. Вот этот — невим, неназванный. А вот этот — нехим, нечистый. То, что вы сказали — перевод выше. Он неверный, и не впустит вообще никого, потому что люди… ну, не безгрешны. Да барьер вообще не запустится! Представьте какую силу нужно иметь, чтобы из всего населения терры отфильтровать единицы святых людей? А вот это… — постучал я мелом по нижней надписи, — То, что все и ставят на дома. И переводится он именно как я и сказал. Про разницу я вам уже пояснил.

Я развернулся к залу.

Тишина повисла плотная, абсолютная — сорок с лишним человек, и слышно было лишь, как капает с развешанных пальто в проходе. Секретарь за столом комиссии перестала писать, замерев с пером над протоколом.

— Это… это смелое заявление. Но у вас есть доказательства? — хмурится экзаменатор, оглядываясь на коллег.

— Да, конечно. Напрягите казну Церкви да проверьте, — улыбаюсь, — Будете сильно удивлены, насколько ваши переводчики бездарно выполняют свою работу, — я чуть притих, наконец не сдерживаясь в своей кошачности и тихо бормоча под нос, — Лучше бы мне все их деньги давали… от меня одного пользы уже больше…

— Вы понимаете, что если вы правы, — произнёс он медленно, — То я сто восемьдесят… — осёкся, поправился, — Что мы сто восемьдесят лет ставим людям то, что не понимаем.

— Да лааадна. Не может быыыыть. Да ну вы штооооо, — меня всё дальше несёт в разнос.

Краем глаза смотрю на Освальда… а тот прям лыбится! Довольный такой, прямо счастливый. Прям наслаждается! Он будто поспорил с экзаменаторами, что я выставлю их дураками, и сейчас наблюдает за своей абсолютной победой — вот такая вот у него морда.

А богатей Вельт уже не улыбался. Не до смеха первому богатею и умнику.

В этот момент в конце зала открылась дверь.

Вошёл он не торопясь. С папкой под мышкой, в новом сюртуке, гладко причёсанный, с теми самыми пронзительно синими глазами, что я так старательно искал взглядом всего полчаса назад. Прошёл через весь зал, прямиком к столу комиссии, и сел на свободное место.

Маттиас чуть подвинулся, освобождая пространство.

— Вы всё-таки успели, — произнёс он, — Мы ждали с самого утра!

— У вас бюрократический ад. Мне бумаги только сейчас выдали, — не прятал он колкости.

Это был он. И его огромные усы.

Тот самый противный старикашка, что докопался на меня вчера, которому я не побоялся ответить, и который же пообещал мне проблем.

Дед не завалил собеседование — дед его прошёл.

«Три высших образования», — мысленно хмыкаю без единой нотки паники, но с полным пониманием масштаба происходящего, — «Ну конечно».

Старик разложил перед собой бумаги, поднял голову и посмотрел на меня.

— Вот и увиделись, — произнёс он спокойно и вежливо.

Он взял у Маттиаса моё дело, пролистал его молча, затем произнёс:

— Программа исчерпана?

— Почти. Три вопроса. Ответы до этого были… — он замедлился, опуская растерянный взгляд на бумаги, а потом смотря на коллег, — Все правильны.

Да ладно. Да ладно⁈

Учись, усатый старикан, учись! Пусть на меня и смотрели очень строго, пусть и затыкали всех в зале, но для этих людей знания — есть знания! И если есть шанс их получить, по достоинству оценить реально умного человека — они засунут свой старческий маразм в сраку!

— Тогда я задам вне программы, — старик отложил бумаги в сторону, — Кандидат ведь у нас особенный.

А-а-ай, сын собачьей женщины.

— Сколько существует Наречий? — произнёс он следующий вопрос, и в голосе впервые скользнул лёгкий, едва уловимый подвох.

— Официально признанных — три, — отвечаю, — Ангельское, Демоническое, Драконье.

— А неофициально?

— Больше.

— Насколько больше?

— Заметно.

— Назовите.

— Все?

— Все.

— Ну… что-ж… — вздыхаю, устало потирая глаза, — Тогда усаживайтесь поудобнее. Эльфийское, орское…

Старик впервые улыбнулся — ровно настолько, чтобы это отразилось в усах.

— Следующий вопрос, — произнёс он, чуть подавшись вперёд.

— Я недоговорил, — смотрю на него не моргая, — Фейское, две версии наречия змеелюдей — прямоходящих и хвостатых, ибо это два разошедшихся клана…

— Да-да, я понял, что передо мной историк. Ответ учтён, Эшкрофт. Дальше, — настоял он, — Что происходит с человеком, который посмотрит Хаолит-зрением на Луну?