ДУШИ ВСЕГДА ЖЕЛАЮТ БУЙСТВОВАТЬ.

НО НА САМОМ ДЕЛЕ…

ОНИ СОЗДАНЫ, ЧТОБЫ ПРИДАТЬСЯ УМИРОТВОРЕНИЮ.

ДАРУЕШЬ ДУШЕ СПОКОЙСТВИЕ — ПОЛУЧИШЬ НАД НЕЙ ВЛАСТЬ.

«Ëп твою, а ты раньше это сказать не мог⁈», — вздыхаю я.

Да, я уже сам понял. Школа Души — это и правда не материя или энергия. Душа — это тихое озеро, покрытое влажным, освежающим туманом. И потому колдовать ты должен ровно так же.

— Save — vel-kort — nul — sa-dun — stan, — и я говорю максимально мягко, нежно, и с полным спокойствием в сердце, касаясь головы Белоснежки.

— Ш-ш-ш-ш! (Слезай, это моё!) Ш-ш-ш… (Моё…) Мрр… (Моё…)

Дальше она оседает на ковёр, сворачивается клубком и по-дамски тонко свистит носом. Ха! РАБОТАЕТ!

А если…

Эдмунд замечает, куда я смотрю на этот раз, и шерсть у него встаёт дыбом.

— НЕ СМЕЙ на мне! — шипит он, — Ш-ш-ш-ш!

— Научный интерес! А ну иди сюда! Save — vel-kort — nul — sa-dun — stan.

Вербал выходит ровно, и Эдмунд успевает открыть рот, чтобы сказать что-то очень выразительное, а закрывает его уже лёжа. Хе-хе, с такой недовольной мордой уснул!

Минуты через две он просыпается сам, моргает и смотрит уже трезво.

— Проверено, значит, — говорю я, — «Не работает вообще».

— Проверял, — Эдмунд не открывает глаз, — Когда был человеком. У меня тогда были принципы, характер и сорок лет упрямства, а теперь у меня четыре лапы и тёплое кресло. Какая тут воля…

— Выходит… конспект устарел.

— Конспект не устарел. Это ты наглец! Ш-шуа-а-а-а-а, — и снова зевает он посреди шипения.

Тигра пробовать рано. Ошибусь в ударении при нём, и спать лягу я, а Тигр останется стоять, голодный, с красным глазами и в двух шагах от моей шеи.

Сначала надо отработать без осечек, и желательно не на маме.

Работы продолжаются. Два заклинания за два дня? Пф! Дайте ещё!

Больше магии.

На третий день я решаю навестить Хока. Он сидит во мне уже который день и ведёт себя тише воды, но голова у него набита информацией, а информация мне сейчас нужнее совести! Я кот, у нас её и так мало.

После ужина я запираюсь у себя, ставлю свечу на тумбочку и расчерчиваю ритуальный круг вокруг кровати и в какой-то момент понимаю… что получилось. Буквально.

У меня получилось с первого раза и идеально.

«Совсем недавно я срисовывал такое с чертежа, высунув язык…», — я хмуро смотрю на руки, — «Да ну неужели фактор Ландау настолько мощный?.. Это же вообще нечестно для других колдунов! Как им со мной соревноваться-то⁈»

Эдмунд сидит на комоде и следит за мелом так, будто тот сейчас побежит.

— Если перестану дышать… — говорю я, — Бей по носу.

— Лапой?

— Лапой.

— С удовольствием, — отвечает дед с широкой улыбкой на кошачьей морде.

В прошлый раз о том же я просил Вику, и она замахнулась без единого вопроса. У деда хотя бы лапа мягче…

Я ложусь поверх одеяла и трижды повторяю слова ритуала. Дальше дорога знакомая: парты, пыль в луче, лошадка на моей парте. Лошадка молчит… Я ей киваю и выхожу через дверь. Как нормальный человек!

За дверью серый туман, тени и тишина. Ну и у меня ещё лапки, да.

Люциан стоит на коленях слева, и тени вокруг него почти доели. К нему я ни ногой, ни глазами — его воспоминания для меня буквально ловушка Забвения, и я без понятия на каком эпизоде его запутанной жизни я снова повстречаю того утырка с силой видеть меня в ЧУЖОЙ ПАМЯТИ.

Поэтому смотрю строго вправо.

Хок обнаруживается дальше, тоже на коленях. Стеклянные глаза открыты, в зрачках туман, а тени облепили его как мухи варенье и объедают по кусочку

Туман вокруг густеет и разворачивается ко мне. Хозяин пришёл!

— Я быстро, — говорю я туману.

Освальд предупреждал про чужие души. В своём сне ты хозяин, а в чужих гость, и гостей иногда не отпускают. Значит, ничего не трогаем, берём НУЖНОЕ и уходим!

— Извини, Хок, — говорю я ему, — Мне только одним глазком.

Хок молчит. Я наклоняюсь к его свиным глазкам, концентрируюсь… и по наитию принимаю то же состояние, что и при колдовстве вербалами Школы Души.

И выходит так мягко, как не выходило никогда и ничего в моей жизни!

Я падаю в его душу, его память, и лечу мягко-мягко. Даже «падать»-то здесь, собственно, неверно. Я именно что контролируемо парил.

И приземлился я на лапки возле коврика, двери и таблички «Контора».

За дверью коридор тянется до самого горизонта, по обе стороны шкафы до потолка, в шкафах тысячи ящиков, и на каждом бирка ровным писарским почерком. Даже память у борова подшита, пронумерована и, не сомневаюсь, застрахована!

Дальние шкафы уже пусты. Ящики висят нараспашку, внутри пыль, а за ними сразу туман, потому что Предел догрызает Хока с краёв. Чёрт, возиться тут некогда!

— Так, — говорю я шкафам очень спокойно, с тем же ощущением тихого утреннего озера, будто я лишь сила природы, а не вторженец, — Живой товар у нас где? Хозяин желает вспомнить.

Щёлк! Ящик «Поставки. Живой товар» выдвигается сам. В нём четыре папки, по одной на каждое место, где ловцы Хока брали зверей.

Рыбный рынок на рассвете, когда выкидывают требуху и сходятся все бездомные кошки и псы с берега. Канатный мост — у опор, где сухо. Кожевенные дворы — там крысы. Мусорные баки у работного дома…

Знать, где звери собираются, мне ещё пригодится.

Ящик «Сбыт» выезжает следом. Меховщики берут оптом и вопросов не задают. Аптекарей двое. Культистов дохрена, но предусмотрительно о них ни информации.

— Кошачьи жилы… — читаю я вслух, — Выродки.

В соседнем шкафу ящик «Барьеры». Какие дома под агентством, какие мастера что умеют, кто из клиентов сколько платит и в какой день.

Ну вот! Агентство я теперь знаю лучше, чем знал его сам Хок! Дитрих велел держать барьеры бесплатно, но на благотворительность отправил меня сам, а клиенты у меня теперь с адресами, суммами и днями недели.

В общем-то… можно просто перенять весь этот бизнес. Надо лишь успеть объявить об этом клиентам быстрее находчивых конкурентов.

Пора! Ящики я закрываю за собой аккуратно, затем очень хочу проснуться и… просыпаюсь!

Первое, что я вижу, это лапа с белым носочком в сантиметре от моего носа.

— Ты чё?.., — бормочу я.

— Готовился…

— Я же дышал нормально…

— Ну так это… заранее.

— Да ты просто хотел меня по лицу поколотить, кошак!

Я сползаю с кровати, нахожу огрызок карандаша, первый попавшийся листочек, и пишу ВСЁ, пока помню! После корней забвения своей голове я не верю!

Это надо рассказать Освальду. Уговор есть уговор, а Штерну с Кроу про такое знать пока рано.

Четвёртый день я отдаю культистке, пока от неё хоть что-то осталось. Вчера дальние шкафы у Хока стояли пустые, и выяснять, как быстро Предел переваривает остальных, мне совсем не хочется.

Ритуал получается уже сам, как чистка зубов, неохотно и не просыпаясь. Мел, знак, свеча, три слова, а Эдмунд занимает комод без напоминаний.

Класс, лошадка, дверь, туман. Люциана я обхожу по той же дуге, что вчера. Там, где стоял Хок, тени вылизывают пустое пятно и косятся на меня с надеждой. Зря! Хок закончился… а я успел вовремя!

Культистку я нахожу в самом дальнем углу, где туман гуще всего. Она на коленях, как и все, и на женщину уже мало похожа — белое платье угадывается, руки угадываются, но вместо фигуры и лица зияли светлые пятна.

Воли у неё нет — она уже не мешает и не помогает, и на том спасибо.

— Ты извини… — говорю я пятну, — Покойникам не до обид, но мало ли. Я ненадолго.

Я погружаюсь. Миг, и я оказываюсь в… подвале. В низком, неприятном, с кирпичным сводом и блестящими от сырости стенами! Под самым потолком было круглое окошко, и в него падал белый кружок лунного света.

Первое, что я там вижу, это руки — они растирают кусок мела в горсти крупной соли. Скрип, скрип! Скрип стоит у меня в зубах, а соль въедается в ссадины на костяшках, будто ссадины мои, а не девицы.