Я, честно говоря, не знал за чем конкретно иду, но просто ночью, когда я размышлял над следующим уроком магии, я осознал… что мне банально не хватает силы. Ну что там у меня? Толчок и щит? Не смешите, это не поможет против реально не тупого врага.

Но культистка чуть весь наш дом не разнесла, помните?

Она чертит ритуальный круг одним движением. По нему идут семь знаков, один за другим, изгиб, засечка, крючок, и пальцы выводят их без раздумий.

В центр круга она ставит медный таз и наливает в него воду из ведра. Вода морская, тут нос не обманешь, пахнет тиной, и на дне плавает водоросль, значит, таскали её с причала через полгорода.

Дальше самая нудная часть. Таз двигают по полпальца, туда-сюда, пока белый кружок из окошка не ляжет в воду ровно по центру.

Глаз к окошку она не поднимает ни разу, смотрит в воду и только в воду.

Потом нож, маленький, с костяной ручкой. Подушечка пальца, надрез, одна капля. Она падает на отражение, и белое в тазу становится розовым, а я уже догадываюсь в чём тут подвох — кровь тут нужна с отметиной Луны. У неё отметина была, очевидно, культистка Луны же…

Но вот и у меня она тоже есть.

А значит… я что, изучу сейчас ритуал этих культистов? Получу их силу?

«А вот и флейта», — вижу я.

Вода густеет, делается молочной и начинает светиться! Что именно поднимается из света, я вижу краем глаза и… главное было сейчас убедиться, что эта тварь была подконтрольна.

И в итоге она таковой и оказалась — в этом же сне культистка показала всю суть, зачем и что она сейчас делала.

Что-ж…

Пятый день.

Мне нужна ясная ночь, чтобы Луна легла в таз без единого облака, и я караулю небо у окна как кот мышиную нору.

К обеду возвращается Беатрис, мокрая по колено.

— Склад я посмотрела, — говорит она, стягивая перчатки палец за пальцем, — Крыша целая, двор есть, замок ржавый, но это решаемо. Хозяин согласен продать. Ему нужен месяц на бумаги.

— Месяц много… — бормочу я.

В то же время в гостиной на ковре сидит Клара и рисует план приюта. Уже третий, я считал! На первом было три комнаты, на втором пять, на этом восемь, а мисок столько, что я сбиваюсь на втором десятке, и под каждой старательными буквами выведено, чья она.

— Это Носочка, — объясняет Клара, не поднимая головы, — Это Белоснежки. Это для птичек. А это для самой большой собаки.

Последняя миска нарисована в углу и размером почти с ведро.

— Почему такая огромная? — спрашиваю я.

— Вдруг придёт, — пожимает плечами Клара.

— А мне миска будет? — встреваю я.

— Тебе нет, — серьёзно отвечает она, — Ты ешь вилкой.

Вика за эти два дня попадается мне на глаза всего дважды, оба раза со спины и оба раза с мечом. Я делаю вид, что так и задумано, и откладываю разговор с ней на потом. Он будет громким, чувствую, но пока подождёт!

Ох, ну сраный дождь…

Шестой день. Дождь тот же! Сволочь, а ну проваливай! Ш-ш!

Настоящую флейту мне брать негде, а на приличную в лавке нет денег — жалованья-то мне, напоминаю, ещё не платили! Поэтому я иду на рынок и покупаю жестяную свистульку за сущую мелочь.

Торговка в клеёнчатом плаще выкладывает передо мной свистульки в ряд и, не дожидаясь вопросов, лезет показывать, как в них дуть.

— Вот сюда, милок, — она складывает губы трубочкой, — Пальцы на дырочки, вот так.

Держу я свистульку с видом человека, который ну очень ценит свистульки! Хм… проверять надо прямо у прилавка, гарантия же!

Фи-и-иу! Рыночная площадь на секунду замирает, а потом все собаки, какие там были, — а были там, кажется, ВСЕ собаки Салтмора, — запрокидывают головы и воют хором, с надрывом и с чувством.

— У-у-у-у! (Убери эту дрянь!) — несётся с левого края площади.

— Ау-у-у-ау! (Моё ухо, моё бедное ухо!) — вторит ему кто-то справа.

— Ой, талант! — говорит торговка, пересчитывая мои пятнадцать оболов.

Седьмая ночь. На небе висят… ЗВЁЗДЫ! Я стою и пялюсь на них минуты две, потому что в Салтморе, оказывается, и такое бывает. Уже и забываешь!

Нельзя терять время — сраные тучи я вижу уже на горизонте!

Собираюсь быстро. Мел я достаю из кармана формы, нож беру кухонный, а свистулька и так лежит в кармане. Соль и таз нашёл на кухне, едва не уронив второй к чертям.

До доков я добираюсь в одиночестве и задворками, с тазом под мышкой, который при каждом шаге звякал о пуговицы так, что я разбудил минимум пару семей и с десяток людей.

Ноги донесли меня до заброшенного причала, на самый его край, где кончаются склады и начинается просто море.

Дома нельзя — там дети. А Кларе и без того хватает метки Луны на душе, и устраивать рядом с ней ещё одно представление я не собираюсь.

Я останавливаюсь, оглядываюсь и вздыхаю.

Доски мокрые и местами провалены, внизу плещет чёрная вода, а ветер с моря дует так, что мёрзнет всё, включая то, о чём в приличном обществе не говорят! Но главное — это Луна.

Она была.

— Так… ну… поехали, — говорю я вслух, чтобы было не так страшно.

С мела я и начинаю. Ножом я крошу его прямо над горстью крупной соли и растираю пальцами, получая серую шершавую кашу, которая скрипит как песок в ботинке. Круг нужен шага в два поперёк, и вот тут начинаются проблемы, ибо доски мокрые, а на мокром мел не рисует, он размазывается!

— Да ложись ты ровно! — шиплю я на мел.

Первая линия выходит такая, что культистка со стыда бы сгорела! Я ругаюсь шёпотом и сушу доску рукавом, а рукав тоже мокрый, так что сушу я её, мягко говоря, символически.

— Ну сохни… сохни, зараза… — бормочу я, — Я тебя по-хорошему прошу!

Со второго раза лучше. С третьего почти ровно, и я решаю, что для кота сойдёт, потому что задница у меня уже примёрзла к причалу. Бр-р-р, ну и ветрище здесь! Ещё и темнота эта морская… всегда не нравилась.

В пятой жизни вот помню на корабль дальнего странствия попал, чтобы крыс гонять, и уяснил, что мне не очень-то нравятся обитатели океана. Особенно его дна.

— Хоть бы в этот раз без кракена…

Хлюп! Воду приходится черпать с края причала, и черпаю я её самим тазом, лёжа животом на мокрых досках, пока мне в рукав не затекает половина моря. Назад я тащу таз двумя руками и всё равно расплёскиваю половину, так что в центр круга он встаёт наполовину пустым.

— Да ну ёёёп… — вздыхаю, взмахиваю руками и шурую ещё раз.

Дальше самое неудобное! Луна должна отразиться в тазу ровно по центру, а на саму Луну я глядеть не хочу, поэтому двигаю таз по миллиметру, не отрывая глаз от воды.

— Левее… ещё чуть… ещё полпальца… — диктую я себе.

Каждый раз, когда на неё наползает облако, отражение гаснет, и я сижу над тазом, как дебил, и жду, пока оно выберется обратно. Тц…

— Ровно по ЦЕНТРУ, — шепчу я воде, — Ну давай… ложись… сука! Гра-а-а, да что за дебильный ритуаааал⁈

Минут пять я таскаю этот таз туда-сюда, весь в соли, с мокрыми коленями и с носом, который хлюпает громче моря.

И вот когда белый диск наконец встаёт в самую середину…

— Хоть бы не задеть… хоть бы не задеть… — молюсь уже я.

Следом идёт кровь. И вот здесь самое важное, ибо на мне тоже сидит метка Луны, и только с ней «это» будет слушать призывателя.

Призвать-то может любой дурак. Управлять? Только избранные.

И это я.

Я режу подушечку большого пальца, медленно и без рывка, ибо инструмент в моих руках не должен показаться клятве оружием.

— Ай… терпим, терпим, — цежу я сквозь зубы, — Не маленький!

Капля набухает, повисает и падает прямо в отражение.

Луна в тазу на секунду становится розовой! Бам!

Пора! Пора!

Я резко припадаю на колени у края круга, и мокрые доски тут же выжимают из штанин холод прямо в кости. Свистульку я подношу к губам, и мелодия, которую когда-то играла флейта культистки, поднимается из памяти этих пальцев целиком, до последней ноты.

Беда в том, что на сраной свистульке она звучит пискляво, а на высоких нотах инструмент срывается и хрипит, как простуженная чайка!