Значит надо сделать из тигра человека. И с учётом, что тело тут вторично и конкретно у него просто идёт следом…

Лепить надо душу.

А потом всё развернётся обратно — человеческое тело начнёт лепить душу под себя, она осядет, станет спокойной и человеческой, и демон внутри перестанет рваться наружу.

Понимаете, что получается? То, чего боюсь я, Тигру может спасти жизнь. Мне эта дебильная теория потрепала нервы, а ему, выходит, лекарство! Ха!

«Умный кот, ууумный. Хорооооший», — начал гладить я сам себя.

Ну вот и порешили!

Осталось придумать как.

Без магии такое не слепишь. Нужны знания, нужна школа Души. А её, на моё счастье, как раз изучал Эдмунд!

Ха! День исправляется!

Вечером я выкладываю идею Эдмунду. Он слушает до конца и ни разу не перебивает, что для него почти подвиг, а хвост за это время трижды хлещет по столу и один раз замирает.

— Слепить тигру человеческую душу… — произносит он наконец, — Это либо гениально, либо убьёт вас обоих. Либо его. Либо тебя.

— Какой вариант вероятнее?

— Да мне почём знать… — махнул он хвостом, — Хочешь пробовать — пробуй. Всё равно душа твоя, а не внука.

Я киваю и решаю продолжить обучение уже в компании старика. Я открываю его дневник и снова вспоминаю его нелюбовь к магии. Почерк мелкий и злой, а на полях приписки, по которым сразу видно, как Эдмунд относился к предмету. «Опасно». «Не пробовать». И дважды подчёркнутое «спросить у кого-нибудь, кто не сошёл с ума».

Пока я читаю, котяра объясняет детали и поясняет что к чему, каждый раз удивляясь, как это я так быстро всё схватываю.

Ну будто во мне нет Фактора сильнейшего мага и воспоминаний о становлении магии как таковой, ага.

— И запомни, — Эдмунд подаётся вперёд, — Ошибёшься в Материи — обожжёшься. Ошибёшься в Душе — забудешь, как тебя ЗОВУТ.

— Мне не привыкать.

Корни забвения помните? И я вот нет. А они есть.

— Лепить то, чего не видишь — глупо, — он тычет когтем в первую страницу, — Начнём с духовного зрения, чтобы ты хотя бы понимал что делаешь.

Внизу страницы разбор, в котором сказано, где ставить ударение, как держать дыхание и что чувствовать на каждом слоге, причём слово «чувствовать» подчёркнуто трижды.

— Save — okt — nul — fel-sav — dvel — stan… — читаю я вслух.

Ничего не происходит. М-м-м… совсем ничего.

— Не дави, — морщится Эдмунд, — Душа давления не любит. Я это походил уже — здесь как с Материей не пройдёт, силу воли свою вкладывать не нужно, чтобы жандарррахнуть! Отпусти. Расслабься. Как туман течёт по земле — так и ты настройся.

— Save — okt — nul — fel-sav…

В глазах мутнеет и тут же проходит, а голова отзывается лёгким звоном. Тц… почти!

— Save — okt — nul — fel-sav — dvel — stan!

Слова ложатся ровно туда, куда надо.

И я ВИЖУ!

— Ну⁈ — не выдерживает Эдмунд, — Что там?

— Людей вижу… — шепчу я, — Целый дом! Вау…

Стены остаются на месте, но для этого зрения они прозрачные, и за ними по дому ходят тёплые пятна разного размера, цвета и формы. Хаурус показывал силу, и люди там были тусклыми огарками. Это зрение показывает самих людей!

На кухне я нахожу Августину, и это плотное, спокойное пятно, на которое хоть чайник ставь. Шарлотта в детской светится маленьким и таким ярким пятном, что больно смотреть, и, судя по тому, как оно дёргается, придумывает, о чём бы спросить меня завтра за какао. А Беатрис в гостиной выглядит жёстким пятном с острыми краями, и трогать его я бы не рискнул.

Прямо передо мной на столе сидит Эдмунд, и душа у него раз в пять больше кошачьего тела! Она человеческая, старая, и в этой шкурке ей тесно, она торчит отовсюду.

— Дед, — говорю я, — Ты в этой шкурке не помещаешься!

— Вау, серьёзно? — бормочет он, — Наблюдательный кот!

Тут мне ответить нечем, поэтому я поворачиваюсь к стене, за которой комната Клары. Душа у неё лёгкая и тихая, а поперёк неё лежит тонкая серебристая полоса.

Это метка, которую Луна оставила на Кларе.

Значит, она до сих пор там.

Я смотрю на неё, пока в висках не начинает ломить, и выключаю зрение. К чёрту осмотр неизведанного.

Не сейчас.

Второй день начинается с трубы под рыбным рынком. Тигр лежит у дальней стены.

— Император… — тянет он, — Ты вернулся. Уже забираешь?

— Пока нет. Лежи, я на тебя просто посмотрю.

— Смотри… Только недолго. Когда на меня смотрят, внутри… шевелится.

— Потерпишь, — говорю я, — Это быстро. Save — okt — nul — fel-sav — dvel — stan!

Стены стока гаснут, и в темноте вместо кирпича со слизью висит второй Тигр, сплетённый из света! Контур, полосы, четыре лапы и хвост, который хлещет по пустоте, хотя настоящий лежит как лежал. Края у светлого облика рваные, дёргаются лоскутами, а в середине гудит красное, густое, пятнами, и от каждого пятна по золоту ползут прожилки!

Душа сидит в теле один в один, до последнего когтя, без складок и щелей. Значит, правда, у демонов форма от души.

— Ты смотришь внутрь… — говорит Тигр, — Красное я чувствую, Император. Днём оно спит, а ночью… говорит. Просит выйти к людям. ГРОМКО просит. Когда ты рядом, оно тише… оно… подчиняется.

— Знаю, — отвечаю я, — Потерпи. Мне надо научиться тебя успокаивать, а пока я умею только смотреть.

Зрение я гашу раньше, чем заболит голова. Сложность этого заклинания в «пустой» голове, а это оказалось ни черта не просто! Это прям усилия нужна прилагать, и в бою я такое и подавно пока не проверну. Сейчас-то с трудом активирую!

Но прогресс есть.

Уже вечером я сижу на полу у Эдмунда, а тетрадь лежит на коленях. Поля исписаны так густо, что страшно представить как он злился на эту вашу магию.

«Save — vel-kort — nul — sa-dun — stan» — над вербалом подпись «Успокоить чужую волю», а сбоку мелким злым почерком приписка: «Работает на животных. На людях почти нет. На мне не работает вообще, проверено».

— Про-ве-ре-но… — читаю я вслух по слогам, — Тц. Ну-у-у, дед…

Эдмунд сидит в кресле, единственном приличном на весь кабинет, и делает вид, что не слышит. Вокруг кресла ходит Белоснежка и шипит на него без перерыва, потому что… ну а чё он.

— Ш-ш-ш-ш! (Слезай, это моё!), — мама очень недовольно распушила хвост.

— Чего она шипит? — спрашивает Эдмунд, не поворачивая головы.

— Кресло ей нужно.

— Пусть заведёт… своё.

Тренироваться буду на ней. Шипит она громко, но стоит смирно, а это уже полдела! Вху-у-у…

Мам, прости, я вырос хулиганом.

— Save — vel-kort — nul — sa-dun — stan!

Сила уходит вперёд, упирается в Белоснежку, не находит там места и разворачивается обратно. Мне в лоб!

— Уай ять! — я покачнулся и перекатился на попу.

Мысли делаются мягкими и тяжёлыми, пол вдруг оказывается лучшим местом на свете, и я растворяюсь в блаженстве пребывания беззаботным дурачком. Последнее, что слышу, это шипение Белоснежки… под которое засыпалось сейчас лучше всего. М-м-м… как спокойно… как прият…

*Шлёп!* Лапа по носу.

Я открываю глаза и вижу усы, а за ними потолок. Щека прилипла к какой-то странице.

— Ошибка в вербале, — сообщает Эдмунд, стоя у меня на груди, — Сила вернулась в тебя. Полагаю, повезло, что заклинание было успокоительным. Окажись там огонь, мы бы сейчас тушили кабинет. Десять минут, между прочим, и храпел ты на весь кабинет!

— Зато выспался, — зеваю я, — Это не ошибка, это… эм… намеренный отдых. Вот.

— Под «стан» подчёркнуто ДВАЖДЫ, — цедит дед.

— Я думал, это клякса. Почерк у тебя прям медицинский.

Ладно, пробуем ещё раз. Да тут если цена ошибки — это хороший сон, да я… да я все шишки на голову приму!

Но не понадобилось.

Со второго раза ударение ложится на «stan». Для верности я проговариваю вербал про себя, пока губы не начинают шевелиться сами, ибо я, кажется, начинаю догонять принцип этой школы.

Буквально душевное спокойствие.