— Гав… (Хозяин, давай я больше никогда ничего не буду нюхать… вообще…) — бормочет ближняя на ходу.
Дитрих остаётся рядом со мной. Он ждёт, пока последний жандарм скроется за поворотом, и только тогда поворачивается. Вот оно… Ох. Я уж было решил, что пронесло, а оно, зараза, ждало, пока мы останемся одни.
— Странно, — говорит Дитрих, — Целая стая и тигр. А ни одного зверя.
М-м-м… Вопроса тут нет, так что отвечать вроде бы не обязательно. Только молчать тоже опасно. Остаётся соглашаться… а соглашаться я сегодня могу лишь с тем, с чем действительно согласен.
Ох, какая Порядок заноза в заднице…
— Ага, — говорю я, — Странно.
— Очень странно, Эшкрофт, — говорит Дитрих.
— Ага, — говорю я, — Очень странно.
Он смотрит на меня ещё секунду, поправляет ремень ружья и уходит вдоль канала, не оглядываясь.
— До встречи на службе, Эшкрофт.
Серый плащ Дитриха исчезает за последним складом, а я ещё с минуту стою столбом.
«Очень странно, Эшкрофт»… Да мне самому очень странно, что я до сих пор НЕ еду в Отдел Глубинной Ереси! Неужели не палился?
Эх… нормальные люди после такого утра идут домой пить чай, а мне в сток. Но сразу туда нельзя! Послушник, который после провальной облавы ныряет в вонючую трубу, вызовет вопросы даже у жандарма, а жандармов тут пруд пруди.
Значит, я отправляюсь гулять и дальше вдыхать ароматы. Заложив руки за спину, я заглядываю во ВСЕ дворы подряд и вздыхаю через каждые десять метров.
Встречный жандарм останавливается и сочувственно качает головой.
— Не повезло вам, господин Послушник…
— Не то слово, — вздыхаю я на полтона грустнее, чем собирался, — Прямо до слёз!
Получилось почти искренне!
Во дворе, где утром два пса изучали море, заместитель мастифа лежит мордой к воде и изо всех сил делает вид, что охраняет что-то важное. Философские откровение?
Я присаживаюсь рядом, треплю его по башке и говорю вполголоса.
— Скоро наладится. Я уже работаю над этим.
— Гав. (Мы лежим.) — не оборачиваясь, отвечает он, — Гав-гав. (Возможно деяния порождают круговерть мышлений, а разум столь же важнее материи, сколь действия — разума?).
— Э-э… разберётесь.
Кошки, которые все утро шкерились неизвестно где, снова сидят на крышах с видом, будто никуда не уходили. Им я говорю то же самое, и одна, чтобы никто не усомнился в её невиновности, демонстративно вылизывает лапу и отворачивается.
Вороны на трубах тоже получают своё.
— Кар! (Рыбы бы!) — доносится сверху.
— Будет вам рыба, — обещаю я, — Скоро.
К пятому двору фраза «скоро наладится» протирается до дыр, к седьмому я сам в неё почти верю, а к девятому она звучит как угроза! Зато у слова «скоро» наконец есть хоть какая-то начинка — приют, агентство и благотворительность Эшкрофтов.
Сток под рыбным рынком я оставляю напоследок, когда набережная пустеет. Труба торчит из стены канала над самой грязью, потому что вода ушла с отливом, и выглядит так, что нормальный человек в неё заглядывать не станет. Но я кот, а коты лезут в любую дыру просто потому, что она есть! Я проверяю, что никто не смотрит, и ныряю внутрь, согнувшись в три погибели.
Внутри темно, но кошачьим глазам это не помеха.
А помните, крыс-вожак обмолвился, что тут иногда бывают трупы? Я вот помню… Идти хочется всё меньше!
Хлюп! Вода по колено, ледяная, и правый ботинок наконец догоняет левый. Равноправие, ёмаё! Выходит, вот это у них называется «сухо по-нашему сухо»… Ну спасибо!
Седой крыс-вожак встречает меня у первого поворота, на выступе повыше воды, и кланяется так низко, что усы метут камень.
— Прошу простить, — говорит он, — Условия так себе.
— Бывало хуже, — говорю я, — Я в клетке сидел за три обола.
— Мы бы дали больше, — совершенно серьёзно отвечает он.
— Учту, если меня снова будут продавать.
— Над нами сегодня ходили, — добавляет крыс своим медленным голосом, — Много сапог, много ищеек… Но вниз никто не заглянул. Запах, знаете ли, лучшая защита.
Дальше труба вываливается в круглую камеру под рынком, куда сквозь решётку в потолке падает серая полоса света, а вместе с ней и звуки. Обожжённые псы лежат на каменном приступке кучей, мордами в центр, и мастиф лежит ближе всех.
— Р-рав? (Вы придумали, что нам делать?) — рокочет он.
— Придумал, — говорю я, — Пару дней.
Слово это у меня вообще резиновое, а сколько в нём на самом деле, хрен его знает! Наверное потому мастиф и поморщил нос.
Тигр лежит в самой глубине и даже лёжа занимает полкамеры. Он тощий до неприличия! Рёбра можно считать с порога, бока впали, шкура висит, а полосы на ней растянулись и поблёкли. У морды валяются пять рыбьих хребтов, вычищенных до блеска, так что вороны слово держат. Вот только целая селёдка для трёхметровой туши это ДВА глотка, и то если не жевать.
Над ним, за решёткой, ходят десятки людей, живых и шумных, а он лежит и слушает, как они торгуются за камбалу, ни разу не рыкнув и ни разу не дёрнувшись к решётке.
— Император… — хрипит он тихо, — Наверху ходили люди. Много… Я слышал, как они пахнут. Тёплые… мягкие… И лежал. Как ты велел. Лежал и повторял себе, что ты сказал «скоро». Это помогает… немного. Только ты не пропадай надолго… ладно? Либо… убей. Иначе я сорвусь. Но я… кажется… смогу победить… мне бы сил… надежды…
— Справимся. Ты прав, это возможно — одержимость обратима даже для зверей. Разум и правда выше материи, — говорю я и сажусь рядом на корточки прямо в сырость.
Человеческие слова ему сейчас даются тяжело, а демонические он слышит нутром. Поэтому дальше я говорю иначе.
— Zhar’kul, dhomm’ar, ssen’vekh! (Никого не трогать. Держаться. Бороться! Скоро я вас заберу.)
Голос идёт из-под рёбер, ниже моего собственного, и Семя Лорда там сыто потягивается, потому что хозяйский тон ему по вкусу. Меня это бесит! Но сегодня без вариантов.
Тигр кладёт голову на лапы.
— Как… прикажите. Буду держаться, — прохрипел он.
Я ещё раз оборачиваюсь. Все на меня смотрели. Привыкшие выживать в этом ужасе, они могли справляться и без моей помощи. Даже больше — они справляются лучше чем когда-либо. Разум и возможность работать сообща — единственное, что отдаляет человека от порабощения животными! Мы во всём лучше, кроме отсутствия этих двух вещей.
Сейчас они с каждым днём всё сильнее и сильнее приживаются в этих блохастых головах.
Так что, если вопрос с приютом действительно займёт хоть неделю — они протянут. Поначалу их испугала разумность, лишние мысли… да и вообще наличие этих МЫСЛЕЙ, но сейчас они всё больше и больше видят в этом возможности.
Поэтому уходил я с чистой совестью, но с полной головой.
Тигр. Он тощий, рёбра наружу, а держится! Хаолит жрёт его по кусочку, позывы тянут за шкуру, над головой целая толпа тёплого мяса, а он лежит и повторяет себе «скоро». Я бы на его месте уже кого-нибудь сожрал!
Так что Тигр мне, безусловно, нужен, ибо такой стержень нынче редкость! Сильный, разумный, вывел стаю из клеток, держит её в кулаке и сам при этом на грани.
Вот только он… тигр. Трёхметровый, полосатый, в городе такого не спрячешь, в приют к мискам не посадишь, по улице не проведёшь без паники и жандармов! Проблема, да?
А ещё он демон. И это… отдельный подарок.
Я останавливаюсь посреди моста, на самом горбу. Вода внизу течёт по своим делам, а у меня в голове что-то щёлкает.
— Хотя… демон… — бормочу я вслух, — А ведь это может сыграть на руку!
Теория Короля-Мага! Та самая, которой я в первый день выблевал проклятие. Тогда она меня только пугала! Подстроится тело Леонарда под Предателя, и я перестану быть собой, либо, что ещё хуже — очеловечусь!
Но теория-то общая, она ВСЕХ касается!
Теперь вспоминаем, что душа и тело демона неразрывно связаны и едва ли не одно-целое. Поэтому они и бывают такие разные — у одного лишний глаз, у другого рог не на месте, а Тигр вместо изменений просто вырос и встал на ноги. Форма у демона идёт от души.
