Только нельзя. Я иду ПЕРВЫМ.

А теперь самое весёлое. Помните, что Дитрих сказал мне вчера про Нити? Что он знает, что я их вижу, и что я мог подбирать слова. Нити у него звенят на любое враньё, а значит, на сегодня у меня правила. Врать нельзя ВООБЩЕ… ни словом. Можно говорить факты, можно задавать вопросы, можно говорить «а может» и «я бы на их месте». Всё остальное отпадает.

— Выдвигаемся, — негромко говорит Дитрих у меня за спиной.

Шлёп-шлёп-шлёп! Сапоги месят лужи, ищейки рвутся вперёд, туман лезет в рот, а я иду первым и потею.

Ищейки берут след сразу. Охотник суёт им под нос клок полосатой шерсти ещё со времён подвала в пивнухе, и четыре носа разом втыкаются в мокрую брусчатку.

— Гав! (Он! Здоровенный! Хозяин, пошли, пошли, пошли! Порвём кошачью жопу!) — захлёбывается ближняя.

«Я вам порву, псины!»

Тянут они прямиком к леднику, откуда я вчера на рассвете всех выгнал. Охотники за ними, жандармы за охотниками, за жандармами зеваки.

Ворота перекошены и висят на одной петле, как и тогда, а над головой тянутся балки с ржавыми крюками. Крюки я по-прежнему терпеть не могу. Но в остальном внутри было пусто. Солома растащена до земли, шерсти ни клочка, на полу одни мокрые пятна, зато в кирпиче борозды от когтей глубиной в палец и вмятина размером с мою голову!

Дитрих тем временем обходит ледник по краю и молча заглядывает в каждый угол. Я стою у борозды и очень стараюсь быть частью стены.

Охотник присвистывает, садится на корточки и водит пальцем по борозде.

— Были тут… — говорит он, — Ночью ушли, и торопились, видишь, солому волоком тащили, вон дорожка. Пятна ещё сырые. А лапа-то… с тарелку, не меньше!

— С тарелку, — соглашаюсь я, — Минимум.

Чистая правда. Даже скромничаю, там скорее поднос.

Ищейки обнюхивают пол, подножия стен, порог и тянут дальше, на набережную, в сторону кожевенных дворов. И вот тут я включаю азарт.

— Туда! — ору я, — Смотрите, они туда тянут. Я бы на их месте туда и пошёл, там дворы, там прятаться удобно. Порт, всё же, посвободнее в застройке, здесь прятаться неудобно.

— И как бы бродячие животные это осознали? Они же животные, — прокоментировал один из жандармов рядом.

— С учётом, что они скорее всего подверглись демонофикации, то могут. При ней, если ты не знал, у животных появляется человеческая способность к мышлению! Садись, два.

— Моё дело алкашей и воров арестовывать, а не демонических животных. Я не обязан этого знать. Это вообще твоя работа, инквизитор!

— Что-ж… тоже верно, — пожимаю плечами.

Играть почти не приходится, ибо хочу я этого по-настоящему. Пусть тянут! Пусть идут ТУДА!

— Толковый у вас Послушник, — бросает охотник через плечо Дитриху, — Чутьё есть.

— Есть, — скромно киваю я.

Дитрих не отвечает, слегка с иронией косясь на нас двоих.

На набережной были вороны. Они сидят на каждой крыше, на каждой трубе и на каждом фонарном столбе, и едва колонна выворачивает из-за угла, поднимают такой гвалт, что в ушах звенит.

— Кар-р-р! (Облава, ять!)

— Кар! Кар! (Идут! Идут, ёпта!)

— Кар-кар! (Гляди, гляди, он первый идёт!)

Смотреть не надо! Орать тем более!

— А ну кыш! — машет рукой жандарм, — Развелось, мать их! Всю набережную засрали! Хоть бы с чайками дрались за место, так не же, вдвоём срут!

Кошек нет нигде… Ни одной на всю набережную, даже на мусорных баках, где они сидят всегда, в дождь, в снег и в конец света. Пустые баки смотрятся странно, и не мне одному.

Охотник останавливается у бака, чешет затылок и оглядывается.

— Чудно… — говорит он, — Тут вечно кошки торчат — рыбу же выкидывают. А сегодня ни хвоста.

— А может, собак испугались? — говорю я, — Ищейки всё-таки.

Вопрос, честный, без подвоха. Кошки, к слову, лежат на крышах и в подвалах, как я велел, и ни одна носика не высунула. Всё по плану!

У ворот склада лежат два дворовых пса, лохматый и короткошёрстный, оба мордами к воде. Оба смотрят на море, не шевелясь, с видом собак, которые думают о вечном. Сложили лапу на лапу, подняли морды и глазами искали ответы на вечные вопросы вселенной…

Ëп вашу! Я им велел лежать, где лежат, и жрать, что дают. Философствовать приказа не было!

Колонна проходит в двух шагах. Лохматый даже ухом не ведёт, а короткошёрстный вздыхает так тяжело, что хочется спросить, чего у него болит. Охотник косится на обоих.

— Гав! (Жесть они умные!), — прокоментировала ищейка.

— Гав-гав… (Бездомные славятся своей мудростью…).

Кожевенные дворы я чую раньше, чем вижу. Брр… Нос у меня и в этом теле держит кошачьи стандарты, и сейчас он требует развернуться и бежать. Боже, ну как тут ВОНЯЕТ!

Вонища стоит такая, что жандармы закрывают носы рукавами, а один плюётся через каждые три шага. Известь, моча, гнилое мясо, и поверх всего ещё что-то, чему названия нет и не надо!

— Тут и без тигра помереть можно… — сипит один из жандармов сквозь рукав.

— Согласен… — сиплю я, — Полностью. Зря я плотно позавтракал…

— Как кожевники здесь живут вообще… и ведь прям живут!

Во дворе чаны размером с баню и шкуры рядами на жердях, а у забора лежит куча соломы с клоками полосатой шерсти. Крысы постарались на совесть! Дорожка тянется от самого ледника без единого разрыва. Умницы…

Апчхи! Апчхи-апчхи! Ищейки входят во двор, и все четыре разом начинают чихать, крутятся на месте, трут морды лапами и садятся прямо в грязь.

— Гав-гав! (Мой нос! Где мой НОС⁈ Хозяин, тут всё сгорело!) — воет ближняя, уткнувшись мордой в землю.

— Гааааав! (Я так не могуууу, мне за это не доплачивают!)

Охотник ругается и пинает кучу соломы.

— Всё, — говорит он, — Дорожка сюда и вела, а дальше им нос ОТБИЛО. Хоть табун проводи, не почуют. Тут только провидец и чудо поможет.

Дитрих смотрит на меня долго, секунд десять, а то и все пятнадцать. Я же старательно рассматриваю ищеек, ищейки старательно рассматривают землю, и алиби у нас с ними общее — воняет.

Потому что сейчас мне и прикидываться не надо — я реально хотел лечь рядом и так же уткнуться в землю. Носатая солидарность.

До обеда мы прочёсываем склады вдоль канала, подвалы и пару пустых барж. Улов, прямо скажем, богатый — пьяный грузчик, гнездо крыс, — не наших, а вообще каких-то левых, — и лодка с контрабандным табаком.

Грузчик спит в пустой бочке из-под селёдки и просыпается только со второго пинка. Кот во мне одобряет выбор жилья. Сам бы залез.

— Я не пил… — бормочет он, когда его вытаскивают на свет, — Это всё бочка…

От него несёт так, что ищейки чихают ещё раз.

На развилке я притормаживаю. Направо рыбный рынок, налево баржи, а под рынком, шагах в двухстах, в старом стоке лежит тощий Тигр и ждёт, когда я приду.

Сказать прямо «к рынку не надо» нельзя, это приказ с намёком, и Дитрих учует его без всяких Нитей. Зато «а может» пока работает. Нити звенят на вранье, а недоговорки пропускают, вчера проверили на мне.

— До утра тут ходить будем? — ворчит жандарм сзади, — Из-за какой-то кошки⁈

— Тигра, дубина, — шипит второй.

— Ну я и говорю. Кошачьи.

Формально он прав, и это бесит. Это расизм! Все коты разные! Кроме лысых — их не существует.

— А может, сначала баржи? — говорю я, — Они у воды, зверям там удобнее — и питьё есть, и людей меньше, и щелей больше. Будь я котом, я бы начал с барж.

— Баржи так баржи, — соглашается охотник и сплёвывает, — К рынку всё равно соваться без толку. Там воняет на весь берег, ищейки ничего не возьмут.

Эх, золотой человек… Расцеловал бы, да сегодня мне любое лишнее движение под запретом!

Дитрих всё это время идёт позади и молчит. Просто молчит, ни слова, ни вопроса! От этого молчания между лопаток у меня чешется так, что хочется потереться об угол. Что-ж он там надумал себе…

Впрочем, к обеду облава всё равно расходится. Жандармы ругаются, что день пропал зря, охотники забирают ищеек, и ищейки плетутся следом, повесив уши.