Хотя его ещё никто и не принимал!

«Тяжело…», — вздыхаю и иду дальше.

Беатрис сидит в гостиной за столом, заваленным счетами за ремонт, прямая, в тёмном платье, и водит пером по колонке цифр. На носу у неё очки для чтения. Выглядит строго! Боюсь людей в очках — их обычно ветеранары носили, у меня от очков несварение.

Деньги, к слову, в доме недавно завелись, нежданные и приличные, да только ремонт жрёт их быстрее, чем они приходят.

— Может заменит этот странный рояль?.. Сколько можно его настраивать… ещё и почасовая оплата… — бормотала она сама себе.

Я сажусь напротив без приглашения. Хозяин я тут или кто⁈ Но… сейчас права лучше не качать.

Ведь сейчас мне предстоит впарить приют.

М-м… начинать надо мягко. Если про приют заговорю я, Беатрис решит, что я что-то замышляю, а я как раз замышляю! Значит, пусть заговорит она. Клара, судя по всему, уже всё подготовила, остаётся не испортить.

— Здравствуйте, Беатрис, — начиная тактично, — Клара там вам, наверное, уже все уши прожужжала? — спрашиваю я как можно безобиднее.

Беатрис откладывает перо.

— Прожужжала, — говорит она, — И уши, и всё остальное.

«Всё остальное» звучит внушительно! По лицу видно, что было с подробностями.

— Ага, мне тоже, — вру и киваю, — И что вы об этом думаете?

Отвечает она спокойно и по-деловому, но очки в её пальцах вертятся быстрее, чем нужно, и видно, что тема ей совсем не безразлична.

— Я думаю, Леонард, что приют — это крыша, дрова, кормёжка каждый день и человек, который будет туда ходить… Я посчитала. Два раза. Перспективы туманные.

— И сколько вышло?

— Не считая подготовки перед открытием… да почти столько же, сколько уходит на этот рояль, — морщится она, — Что обиднее всего.

Она вздыхает. Минута молчания, я даю её пространство на подумать, ибо она тоже человек. И видимо я не ошибся — и правда пусть строгая, но любящая мать.

— Мне бы хотелось… чтобы всё это сошло за детские фантазии о несбыточном, — начала она аккуратно, — Неделю про лошадей, неделю про корабли… Но Клара вцепилась. Она у меня тихая. Ты сам видел. Сидит, молчит, чёлкой закрывается. Но сейчас, глядя на дочку… я давно у неё в глазах такого не видела. Она вчера мне план приюта нарисовала! С комнатами. С мисками. Подписала, где чья миска.

— А Носочку? — спрашиваю я.

— Носочку нарисована самая маленькая. Клара говорит, он стесняется.

Я не скрывал улыбку, а Беатрис же чуть поджала края глаз — тоже улыбается!

Милая Клара. Смешнявая.

— Да и потом, у Эшкрофтов принято заниматься благотворительностью… — продолжает Беатрис, — Если ты помнишь.

— Да-а-а-а, конечно! — тяну я.

— А у нас, если ты помнишь, после наводнения два года назад смыло наш центр помощи. Тот, что у Старой пристани.

— Да-да… помню. Жу-у-уть, — киваю я, — Страшные времена на моей памяти!

— Другие семьи уже косо смотрят, — Беатрис сжимает очки, — Два десятка лет Эшкрофты кормили бедных в этом городе, а второй год у нас ничего, кроме счетов.

Вскидываю брови. Два десятка чистой благотворительности⁈ Ай да Годрик, ай да вложил правильные ценности в своих отпрысков!

— Хотя это всё, наверное, мелочь, — добавляет она тише и отводит взгляд к окну, — Если сравнивать с тем, что люди пропадают. Люциан вот ушёл ночью и не вернулся… пара наших родственников тоже куда-то пропали. Вряд ли с ними что-то случилось, они великие войны, но всё же.

Я смотрю на неё и понимаю, что сказать ей сейчас не могу ничего из этого. А самому мне позарез нужна передышка! Мне нужна пара дней без трупов и без чужих воспоминаний в голове, иначе мозги просто встанут!

Мне нужно хотя бы пару дней нагнать обучение в магии. И чтобы это сделать мне нужен ПРИЮТ для тех кого я приручил и кому дал надежду! Поздно мне уже соскакивать с этой темы — ворочаться потом по ночам буду!

— Леонард? Ты что-то бледный.

— Не спал всю ночь, — говорю я, — Служба.

— Служба… — повторяет она и больше ничего не спрашивает.

Я встряхиваюсь, как мокрый кот! Мы её теряем! Она уже хочет вернуться к подсчётам бюджетов и своим важным строгим делам, она теряет нить диалога!

Так, берём всё в свои лапки!

Заход, надо признать, идеальный… и упустить его мог бы только дебил. Клара хочет приют. Беатрис хочет, чтобы Эшкрофты опять кормили бедных. Дитрих велел нести деньги с барьеров на благотворительность. А мне надо куда-то девать тридцать говорящих хвостатых и одного тигра.

Звучит как план, ну?

— А у меня как раз есть удобное место для приюта! — выпаливаю я бодрым голосом.

Беатрис поднимает бровь.

— Там по соседству живёт один дружелюбный провидец.

Бровь ползёт ещё выше.

— Через дом от лавки Клейна, — говорю я, и потом называю адрес, — Склад пустой, со двором… Хозяин его, судя по цепи на воротах, давно не сдаёт, а крыша целая.

Беатрис молча надевает очки обратно, берёт перо и записывает адрес на краю ближайшего счёта.

— Посмотрю, — только и говорит она.

— То есть, вариант с приютом не отброшен?

— Клара будет рада, Виктории пора учиться вести дела и наконец заняться чем-то кроме закалки тела. Хороший повод для всестороннего развития моих дочерей, — кивает она.

На этом мы закрыли тему и через минуту уже разошлись.

Вечером, когда дом затихает и за окнами окончательно темнеет, я поднимаюсь на чердак. Я открываю слуховое окно, высовываюсь под мелкий дождь и тихо зову:

— Эй, старая… Давай сюда.

Ворона торчит на коньке крыши с самого вечера, приглядывая за домом и за странным голубем. Она сползает по мокрой черепице и плюхается на подоконник.

— Передай крысам, — говорю я, — Пусть сегодня ночью растащат солому и шерсть из ледника. Тигриную особенно. Тащить к кожевенным дворам. Через весь берег.

— Зачем, ять? — склоняет она голову набок.

— Утром придут с ищейками. Пусть ищейки нюхают кожевни.

Логика у меня простая. Ищейки идут по запаху, а ледник пахнет стаей и Тигром. Если размазать этот запах через весь берег до кожевен, где вонь такая, что нос отваливается, ищейки попрут туда, чихнут, потеряют след и мимо рыбного рынка пройдут, даже не заглянув!

— А ты хитрый, Император, ёпта! — каркает ворона.

— Сосиску хочешь? — спрашиваю я.

— ДВЕ, ять!

Я достаю из кармана две сосиски, утащенные с ужина. Утром были две, вечером две… у вороны уже сложился тариф, а торговаться с ней бесполезно! Надо будет посадить её на регулирование цен в приюте, пусть умные там работают.

Осталось лишь пережить завтрашний день…

Рассвет мокрый и серый, дождя вроде нет, но воздухом можно умываться. Над каналом висит туман, и фонарей на том берегу не видно вообще. Для облавы погода просто мечта! А для кота, которому в такое время положено спать на тёплом, это жопа.

Сбор у ворот доков. Жандармов человек десять, они зевают и вполголоса ругают начальство. Пятеро наших стоят отдельной кучкой, в такой же форме, как у меня, только на них она сидит как положено и выглядит круче — там чем дальше по званию, тем больше, видимо, раскошеливаются на дизайнеров, хрен знает. Двое охотников держат на поводках четырёх ищеек, и те тянут так, что хозяева упираются каблуками в мостовую!

Я смотрю на них. Они смотрят на меня.

— Собаки… ш-ш! — дал я понять, что не люблю псовых.

Итого человек двадцать и четыре собаки, и все пришли ради моих блохастых.

Масштаб, а?

Дитрих стоит чуть в стороне, в своём чёрном плаще и с ружьём за спиной. Спокойный и вежливый.

— Ты первый, — говорит он, когда я подхожу, — Как договаривались.

— Как договаривались, — соглашаюсь я.

Чёрт, мне же всю эту делегацию живодёров вести.

Он ставит меня в голову колонны, между охотниками и ищейками, то есть туда, где слышно каждое моё слово и видно каждое движение. Сам встаёт сзади, шагах в двух.

Утро холодное, зубы вот-вот застучат, а спина у меня мокрая насквозь. Форма и без того жмёт в плечах, а теперь ещё и липнет, и швы трещат на каждом вдохе! Что за ужасный день для кота! Вот когда пригодилась бы привычка замирать, сидеть столбиком и ждать, пока все пройдут мимо.