Он больше, чем был в клетке, только лучше от этого не стал — под шкурой проступают рёбра, а шерсть висит тусклыми клочьями. Его когти скребут по кирпичу, оставляя борозды. Глаза у него мутные, с красным отливом на дне, а дышит он тяжело и с хрипом.

Тигр останавливается шагах в двух и долго на меня смотрит. Я же поднимаю взгляд твёрдо и уверено.

Гляделки я никогда не проигрывал.

— Мы… уже вышли? — говорит он наконец с длинными паузами, — Клетки… открыты? Где… тот… что с ножом?

Стая замолкает. Ворона на крюке бормочет себе под клюв, но я всё равно слышу.

— Опять начальник поплыл, ёпамать…

Тигр снова поднимает на меня глаза и, судя по морде… узнаёт.

— Им… ператор?.., — говорит он первое слово без пауз.

Псы вдоль стен ложатся на брюхо. Мастиф с драным ухом ложится последним и грузнее всех, потому что стар и тяжёл. Передние лапы у него подгибаются первыми, зад опускается отдельно и с кряхтением, а морда добирается до пола далеко не с первой попытки. Кошки на балках пригибают головы, вся серая лента крыс разом перестаёт шевелиться, а старая ворона тоже пытается поклониться, наклоняется слишком сильно, чуть не слетает с крюка и отчаянно машет крыльями, чтобы удержаться.

Эдмунд у моей ноги смотрит на лежащих собак, потом на меня, потом снова на собак.

— Лео, что это они? — шепчет он, — Чего они легли?

— Понятия не имею, — шепчу я в ответ.

А я стою с открытым ртом. Оглядываюсь через плечо, нет ли у меня за спиной кого-то более императорского, но там только перекошенные ворота и дождь. Принюхиваюсь на всякий случай, но нос тут не помощник, пахнет мокрой шерстью и рыбой, и больше ничем.

Я жду, что мне сейчас всё объяснят, но… никто не торопится. Тигр всё ещё стоит передо мной, а взгляд его съезжает куда-то мимо, к стене, к соломе, к чему-то, чего тут нет.

— Искали… — тянет он, — Долго искали. Ты… нашёлся. Нить… была нить… где она?.. Мы… где?..

«Искали?.. Меня?..», — думаю я.

Краснота на дне его глаз ползёт вверх, а хрип становится чаще. Я знаю, что это такое. Хаолит забирает его по кусочку, и ещё немного, и говорить здесь станет не с кем! Он — проклятый демонический зверь, и я вообще в шоке, как он так долго продержался без обращения!

Но видимо сила воли его покинула. Он исполнил долг и нашёл того, кого искал. Причём именно… меня. МЕНЯ, а не кота с белыми носочками.

Он ещё и души видит.

Но времени не осталось. Секунда у меня есть, может, две. Псы, только что лежавшие ниц, вскакивают и пятятся к стенам, крысы сыплются в солому, а мастиф с драным ухом жмётся к кирпичу всей тушей. Ворона перестаёт кланяться и орёт на весь ледник.

— Плывёт, ёпта! Начальник плывёт! Нам всем кабздееец!

Надо успевать! Я жил среди таких, я знаю что делать!

Мой шаг выдёргивает Тигра из бреда ровно настолько, чтобы он повернул голову. Его ноздри раздуваются, и багрянец доходит до самого зрачка! Между нами два шага, что для него даже не прыжок, а один взмах лапой! Если он напрыгнет, то по стене размажет и меня, и заодно котяр рядом, потому что Белоснежка встала боком с шерстью дыбом, а Эдмунд не убежал и стоит, ощетинившись по всей спине!

Щит выдержит один удар, и то если я успею. Нож мне по клятве для нападения не годится. Толчок отбросит Тигра на шаг и разозлит ещё больше.

Остаётся последнее.

«Секунда, которая у меня была, только что кончилась», — думаю я, — «Пора действовать»

— Thrak’vul! (Стой!) — рявкаю я на демоническом, голос идёт из-под рёбер.

И голос этот… был уже не совсем мой. А того, кем я когда-то был.

Тигр замирает с занесённой лапой. Он дрожит, зубы клацают, красное из его глаз никуда не уходит, но и ползти перестаёт.

Этого мало. Я набираю воздуха, сколько влезет, и добавляю тяжелее.

— Dzhar’nokh, ull’ur, sh’kaar! (Слушай мой голос. Очнись! Не смей!) — приказываю я на демоническом словами Лорда.

Сначала не происходит ничего. Один удар сердца, второй… третий.

А потом хрип Тигра срывается на рык, и лапа с хрустом уходит в кирпич! Бах! Мышцы на его плечах дёргаются, он мотает головой и рычит на всех сразу. На меня, на сородичей, на Белоснежку! И про мать было лишним!

Бах, бах! Четвёртый удар, пятый. Он колотит здание, разрушает камень, но с каждым ударом будто и сам ощущает ту боль, что хотел нанести, отчего рык усиливается, а в глаза возвращается ясность! Его задние ноги подгибаются, и он падает на колени! Красное уходит из глаз сначала со дна, потом с края зрачка, потом вспыхивает ещё раз и гаснет. Дыхание ломается, спотыкается и выравнивается.

Приказ зацепил и стаю. Псы вжимаются в пол, крысы пищат, ворона роняет перо!

Задело всех. Потому что все уже под влиянием Хаолита.

Во рту стоит вкус металла. Колени ватные, и я упираюсь ладонью в обломок стойки. Голос сел, горло саднит. Под рёбрами то, что днём ломало Хоку руку, довольно разворачивается и становится больше.

«Каждый раз, как я ею пользуюсь, её во мне прибавляется», — думаю я, — «Чёрт! Раньше такого не было»

Теперь можно сказать наверняка…

Семя Лорда было снова посажено.

Тигр поднимает голову и смотрит на меня. Его дыхание выравнивалось, судороги проходили, а долбить пол она уже давно перестал. Теперь передо мной будто другой зверь, который вновь понимает, где находится.

— Ты пришёл… — говорит он, — Белая сказала… что приведёт.

«Приведёт?..», — думаю я.

Белоснежка сидит у моих ног и старательно умывается, изображая полную непричастность.

Так вот что оно значит. Я же помню, что Дитрих упоминал побег тигра — его не нашли! Ровно как и новостей про бродячих бешенных животных из живодёрни культистов тоже не слышал. Но куда-то же они все делись? И почему бы среди них не быть и маме-кошке, которая начала обретать разум рядом с влиянием проклятого демонического тигра, и у которой свои причины меня искать.

Но теперь интересно почему она так тянула… неужели просто ленилась? Дома она прямо вошла во вкус домашней лежебоки.

Понимаю…

Стая поднимается следом за Тигром, на этот раз по своей воле, и я наконец смотрю на ледник нормально, уже осознавая куда я хотя бы попал.

Я пытаюсь их пересчитать, сбиваюсь на балках, начинаю заново и бросаю на крысах, потому что крысы не стоят на месте. Больше тридцати, и это только те, кого видно. И ладно бы звери просто выли. Они разговаривают! Вполголоса, с интонациями, со спорами. Одна говорящая кошка в доме — странность, к которой привыкаешь за пару дней. А тут целое общество со своим вожаком, своими порядками и своей руганью! И часть из них вообще на человеческом.

И собралось это общество оно ради меня.

«Тридцать с лишним разумных голов, и все смотрят на меня. Чёрт. Да чёрт!», — думаю я.

Мне хочется сесть. Прямо в мокрую солому.

— Погодите, — говорю я, — Что вы тут вообще делаете? И зачем вам я?

— Идти… некуда, — говорит тигр, — Вышли, а дальше? Не знаем. Прячемся. Разум… тяжёлый. Раньше жили проще. Теперь думаем и перестать не можем… боимся… злимся… не понимаем… что дальше…

— Голова от разума болит, ёпта! — вздыхает ворона с крюка.

— Ответственность… на мне… стая… — говорит Тигр, — Я вывел их из клеток. Они пошли за мной. Значит… я за них отвечаю. Но что что дальше… не знаю… — он с трудом, но собирает мысли в человеческие слова, — Ждал того, кто лучше… кошка сказала, что найдёт… я ждал… долго… почему-то…

Я повернулся на Белоснежку и та, застыв с языком у лапы, медленно её опустила и отвела глаза, будто бы не понимает о чём речь.

Ах ты… кошка.

— Помочь им может только Император, — продолжает он и смотрит на меня в упор.

— Почему Император-то? — спрашиваю я.

— Потому что кот, — совершенно серьёзно отвечает он, — Кот-Император. Я это вижу. Знаю. Уверен… вы лучше. Я ждал вас.

Стая кивает хором. Мастиф собаки завыли, кошки на балках заурчали, крысы запищали, а птицы защебетали!

Радость. Неподдельная радость, что пришло хоть какое-то спасение. Что пришла надежда! Что вот он — тот, за кем можно идти!