Я замираю.

— Ты и правда с ней разговариваешь⁈ — шмыгает носом Клара.

— Ага. Она говорит, ей очень нужно погулять!

— Она так сказала⁈

— Подробно.

Клара смотрит на меня с подозрением, но хватать Белоснежку перестаёт. Я же остаюсь в холле, а решение в голове складывается плохо.

Утром Хок будет в Церкви, это как пить дать — не сможет эта свинья отбросить шанс на компенсацию и устранение теперь уже влиятельного конкурента! С заявлением, с подписью нотариуса, со всем двором в свидетелях. Ещё бы… напал на честного торговца, глаза красные, как у одержимого! Форму снимут, и хорошо, если только форму. А ордер на Дрейков? Какой ордер человеку без формы? А Дитрих… Дитрих и так знает, что перед ним не Леонард, ему как раз не хватало ещё одной строчки в папку. Да и сам Хок. Он же слышал мой шёпот и видел глаза вплотную, он сейчас либо драпает из города, либо запирается с охраной и ждёт утра. Одно хуже другого…

«Значит… ночь», — решаю я, — «Сегодня».

«ДА…»

«ЛУЧШЕ ПОБЫСТРЕЕ»

Эдмунд всё это время сидит у двери рядом с Белоснежкой и явно считает, что его тоже позвали. Слов он не понимает, но лицо моё читается у него не хуже конспектов. Клара как раз отворачивается высморкаться, и я наклоняюсь к самому его уху и шепчу, что Белоснежку позвал какой-то Большой и полосатый.

— Я с тобой, — шепчет он.

— Ты — кот! Что ты сделаешь?

— Я — Эшкрофт.

Тц…

Ну почему всё стало так сложно⁈

До ночи остаётся несколько часов, и я трачу их на то, чтобы никто ничего не заметил.

За ужином я ем быстро, стараясь, чтобы это сходило за аппетит. Беатрис тем временем рассказывает про ремонт особняка, и я киваю в нужных местах, хотя что именно там ремонтируют так и не понял. Рояль, говорят, настраивать придут. Снова.

После ужина я выхожу во двор. Уже сумерки, песок на арене потемнел от сырости, и Вика гоняет по нему последнюю связку, будто за день ей мало было. Я жду у стены, пока она доведёт её до конца, потому что лезть под руку человеку с мечом я и без того не любитель, а тут ещё закалённый Эшкрофт в не самом добром расположении духа.

— Если спросят, где я был ночью, — говорю я, — Я был у тебя.

Вика опускает меч.

— Ха?

— Ну или где-то с тобой. Короче, придумаешь, ты умная!

— Да ну ты смеёшься? Во-первых, где ты шляешься, во-вторых, вчера Августина мне кивнула! — она вытирает лоб рукавом, — Сегодня, видимо, поклонится⁈

Значит, две лишние сосиски были авансом.

Вика втыкает меч остриём в песок и спрашивает уже без шуток.

— Куда ты?

— Работать. Инквизиторские дела… требующие огромной срочности.

Она смотрит на моё лицо, потом на руку с ожогом, и только после этого подходит и поправляет мне воротник, который в этом совсем не нуждался.

— Вернись до завтрака, — шепчет она, — ХОТЯ БЫ со всеми конечностями… да хотя бы живой.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

— Мхм… — бурчит девушка, вздыхает, и поднимает меч, смотря на окно в холл и, уверен, уже заранее придумывая мне алиби и чем мы могли заниматься ночью… снова.

К полуночи дом затихает, и скрипят в нём уже только половицы. Форма Инквизиции в ночных доках видна за версту, поэтому я оставляю её в шкафу и надеваю тёмный сюртук Леонарда. В карманах у меня часы отца Лизы, кусок мела, который выдали вместе с формой, и кухонный нож. Нападать ножом мне клятва не даст, зато работать им как инструментом никто не запретит.

«Есть идея куда его применить…», — прикидываю я.

Белоснежка и Эдмунд ждут у кухонной двери. Я выпускаю обоих, выхожу следом и прикрываю дверь, придерживая замок рукой, чтобы не щёлкнул.

Ну… с богом. Три кота выходят на дело!

На улице мелкий дождь. Газовые рожки светят жёлтыми пятнами в мокрой мостовой. Ближе к докам угольный дух сменяется рыбным, а под рыбным, если принюхаться, тянет мокрой шерстью, и её очень много.

Белоснежка бежит впереди, хвостом труб, и каждые несколько шагов оглядывается, идёт ли за ней котёнок. Эдмунд трусит рядом и через каждые двадцать шагов останавливается, поднимает мокрую лапу и трясёт ею с видом оскорблённого лорда.

— В моём возрасте… по лужам… ночью… — перечисляет он, и обращается при этом, по-моему, к мостовой.

Я бы посочувствовал, но у меня самого в левом ботинке уже плещется полстакана воды, и я же не жалуюсь вслух!

— В твоём возрасте у тебя четыре лапы, — говорю я, — Радуйся!

— Няхрен лапы! Верните ноги!

— Тц, бестолочь… ничего-то ты не понимаешь. Вон, на маму посмотри, ни одной капельки на лапках!

А Белоснежка тем временем всё продолжала вести непутёвых. Она отчётливо знала КУДА нам надо, и КАК туда добраться быстрее и безопаснее всего.

Она ведёт нас мимо складов и тёмных кранов к самому краю доков, к старому леднику рыботорговцев. Кирпичный сарай наполовину ушёл в землю, ворота перекошены и висят на одной петле, а льда в нём не видели уже много лет, так что смело можно заявить, что он заброшен. Зато рыбья вонь въелась в кирпич намертво, и мой нос, который я за вечер и без того замучил, сдаётся окончательно.

Белоснежка ныряет под ворота первой, Эдмунд, брезгливо поджимая лапы, за ней, а я протискиваюсь последним, так же припадая к земле. Под подошвами хлюпает мокрая солома, руки утопают в земле, но всё же получается. Опыт!

Над головой тянутся балки с ржавыми крюками, на которых когда-то висела рыба. Сцена — жуткая! Не люблю крюки! И не спрашивайте почему! Не хочу вспоминать…

«А это… что за нахрен?..», — и тут я вижу нечто.

Глаза. В темноте начали загораться глаза.

Столько, что на втором десятке я перестаю считать! Нос решает проснуться от комы, и лишь по запаху, ещё до адаптации глаз и ночного кошачьего зрения, я начинаю понимать кто передо мной! Вдоль стен лежат псы, во главе с портовым мастифом с драным ухом, на балках устроились кошки, по соломе ровной серой лентой сидят крысы, а на крюках вместо рыбы расселись вороны!

И у многих в зрачке был красный отлив. А мы уже знаем… почему глаза могут краснеть.

Все разом начинают лаять, шипеть и пищать! И самое смешное, что я понимаю каждого!

— Чужой! — рявкает басом мастиф, и остальные псы подхватывают.

— Наш? — пищат из соломы в три голоса.

— Пахнет нашим, — тянут сверху кошки.

— Котёнок Белой, — шипит кто-то с дальней балки, — Это котёнок Белой, я же говорила!

— Это он! Это он, это он! — надрывается ворона, и ей тут же велят заткнуться сразу в четыре глотки, — Не заткнёте! Я свободная женщина!

Но будто этого было мало, как рот открыла старая ворона на балке под крышей.

Человеческим голосом.

— Явился, ёпта! — каркает она, — Мы тут, ять, с обеда сидим! Где носит! Ëпта! Кар!

Речь! Человеческая речь!

Из соломы поднимается старый седой крыс, и остальные расступаются перед ним без единого писка, так что вожак у них он. Голос у него медленный и до смешного вежливый, как у писаря.

— Добро пожаловать, — говорит он, — Прошу простить сырость, иного помещения не нашлось.

Я чуть не отвечаю «что вы, что вы, мне тут очень нравится». Вежливость, оказывается, заразна.

К этому времени Эдмунд вжимается мне в ногу так плотно, что я чувствую каждую его шерстинку, и шипит, почти не разжимая зубов.

— Лео, тут собаки! — сообщает он, — Те самые! Я узнал их! Они меня подрать хотели!

— Тут… все, Эдмунд- говорю я.

Он молча прижимается ещё сильнее.

Ну и тут мне стало всё понятно.

Почему они такие разумные? Почему некоторые уже научились говорить? Почему глаза отливают Хаолитом? Почему ворона научилась портовому мату⁈

Потом что… ну, вот он.

Из глубины ледника, прямо на задних лапах, на меня выходит трёхметровая огромная туша с шерстью в полосочку. И стая перед ним расступается.

Демонический Тигр. Я сразу его узнаю. Конечно, такую махину трудно не узнать.

Тот самый, с которого и началась вся моя история.