— Этот клюёт. Магический же голубь.

«Хоть бы не поняла… хоть бы не поняла… хоть бы не поняла…», — тем временем я молюсь, — «Если свяжет, что небеса сжигают демонов, и голубь резко начал меня жечь…».

— Мхм… — но она отворачивается к окну.

Пронесло? Или просто закрыла глаза? Или мне конец чуть позже? Я уже уяснил, что Амелия не только опасна в бою, но и хитра вне его. Чёрт пойми чего от неё ждать!

Но вроде… пока живём.

За стеклом ползут мокрые доки, краны, склады с облезлыми воротами, мужик под навесом тащит бочку на плече, и никому из них нет дела до двух людей в кэбе. Хорошо им… мне вот не очень. Кэб подпрыгивает на брусчатке так, что у меня клацают зубы, а форма…

— Что это было? — вдруг резко спрашивает Амелия.

Я вздыхаю. Не… не пронесло.

Вот теперь надо думать быстро! Рассказать всё нельзя, потому что Дитрих узнает к вечеру, а Штерн к ночи. Соврать про голубя я уже попробовал. Остаётся полуправда, самая безопасная, та, о которой Церковь и без меня знает.

М-м-м… думай, кошак! Напрягай плюшевую голову!

— Предел, — говорю я, — Шалит.

— Предел глаза не красит, — Амелия по-прежнему смотрит в окно, — Глаза красит Хаолит. Это ещё отец Освальд записал после проверки, я читала.

— Значит, Хаолит, — соглашаюсь я, — Предел заставил разозлиться, и я невольно влил силу. Как-то так.

Это наша с Эдмундом легенда про чувствительность, и я до сих пор ею горжусь!

— Ты новенький. Освальд просил быть снисходительнее и наблюдать, — вздыхает, — В отчёте глаз и руки не будет.

Я вскидываю брови! Колесо влетает в выбоину, меня подбрасывает на сиденье, и Амелия добавляет:

— В следующий раз будет. И с жалобой, если Хок придёт, тебе самому разбираться.

— Следующего раза не будет, — отвечаю я быстрее, чем успеваю подумать.

Теперь она поворачивается ко мне, целиком, всем корпусом, и серебряные глаза упираются мне в переносицу.

— Ты сам в это веришь?

Я молчу, потому что… нет, не верю. Мне нечего сказать. И потому Амелия, взглянув на меня ещё раз, покачала головой и вновь развернулась к окну, на этот раз уже действительно заканчивая диалог.

Со вздохом я погружаюсь в раздумья. Что, собственно, это было? То, что мне принесли жертву, я понял ещё во дворе, когда Предел орал про пир. Остаётся вопрос, КОГО принесли. Предателю нужны потомки Героев, и такое уже было. Полагаю, культистов не остановила пропажа сыночки-корзиночки, а значит…

«Значит, опять Эшкрофт», — соображаю я, пуская в голову панику — «Где у нас Эшкрофты? Все Эшкрофты Салтмора? У меня дома! Под одной крышей. Беатрис, девочки, Вика…»

Рука сама цепляется за дверцу кэба так, что дерево скрипит, и Амелия приподнимает бровь.

— Останови у моего дома, — говорю я, — Быстро!

— Нам в Церковь. Отчёт.

— Завтра. С утра приду и напишу всё!

Она смотрит на меня, долго и оценивающе, и я понятия не имею, что она там высчитывает, мою искренность или мой рассудок… или его остатки. Потом она стучит кулаком в стенку, за которой сидит кучер, и называет ему мой адрес. Кэб, скрипнув, меняет курс.

Когда мы поворачиваем на мою улицу, она добавляет всё тем же ровным голосом, глядя перед собой.

— С утра Хок тоже придёт со своим заявлением.

— Знаю! Разберусь.

Кэб останавливается у ворот, я выскакиваю на мостовую, и Амелия уезжает в Церковь одна.

В дом я влетаю как кот, которому прищемили хвост. Хвоста у меня, понятно, нет, но ощущение то самое.

Через открытую дверь гостиной видно Беатрис над бумагами, и она, заметив меня, поднимает бровь. Жива и недовольна, значит, всё нормально. В коридоре Клара тащит на руках Носочка почуханным пузиком вниз, на лестнице Шарлотта жуёт рулетик, перемазанная вареньем до ушей, и, не переставая жевать, смотрит на меня поверх него хитрыми глазёнками.

Я снова оглядываюсь, и вижу как за окном, во дворе, Вика рубит воздух тренировочным мечом, и воздуху сегодня достаётся крепче обычного.

Я пересчитываю их по очереди, как кошка котят, и только после этого вдыхаю полной грудью.

Все целы.

Значит, резали не здесь. Где-то далеко, может, в столице… а сила всё равно дотянулась сюда, прямо в рукопожатие посреди двора! Нормально так⁈

Но это, безусловно, всё ещё серьёзная проблема.

Я быстро поднимаюсь наверх и по дороге перехватываю Клару.

— Пушистый мне нужен, — говорю я и протягиваю руки, — Верну.

Клара, чуть посопев, всё же отдаёт почуханного, пускай и неохотно.

Я сажаю Эдмунда на стол прямо на разбросанный конспекты по магии и закрываю дверь. Дом за ней стихает, защита от прослушки тут, надо признать, работает исправно.

— Сначала плохое, — говорю я, — Потом очень плохое.

— Ты хоть раз начинал с хорошего? — ворчит Эдмунд, умащиваясь на собственных конспектах.

— Не я такой — жизнь такая.

Я кладу на стол копию бумаги, которую переписала Вика. Эдмунд читает, придерживая лист лапой, чтобы не уполз, и морда у него при этом такая сосредоточенная, что цилиндра только не хватает. На строчке про Дрейка-старшего уши у него ложатся назад.

— Я у Дрейков на приёмах пил, — говорит он медленно, — Много лет. Он мне руку жал!

— Мне тоже сегодня руку жали. Не советую. Дебильная человеческая традиция! Вот до чего доводит наличие рук!

Эдмунд поднимает на меня глаза, но уточнять благоразумно не торопится.

Дальше я рассказываю по порядку, про человека в капюшоне, лица которого нет ни в бумаге, ни в моей голове, про корни забвения, жравшие мою память прямо изнутри, и про часы отца Лизы, которые меня вытащили, правда, забрав за это целую ночь. Кончик хвоста у Эдмунда всё это время бьёт по конспектам, и бьёт всё быстрее.

А потом очень плохое. Здесь я говорю медленнее, потому что вслух оно звучит куда хуже, чем в голове. Двор, жертва, сила, которая пришла посреди рукопожатия, Предел с Предателем, впервые потянувшиеся друг к другу, красные глаза при Амелии и при жандармах — всё это выходит из меня кусками! Про птицу с молитвой я упоминаю вскользь, а про Хока без кисти уже выдаю одной фразой.

Он долго молчит. Хвост перестаёт бить по столу. Когда Эдмунд заговаривает, он подбирает слова медленно, как человек, который полжизни просидел над книгами ради одного вопроса и теперь боится ошибиться в ответе.

— Помнишь теорию Короля-Мага? Душа и тело тянут друг друга.

Я киваю. Этой теорией я в первый день выблевал проклятие, так что уважение к Королю-Магу у меня желудочно-комковое. То есть, искреннее.

— Если в тебе срастётся Предатель с этой штукой… — Эдмунд кивает на мои рёбра, — Тело Леонарда подстроится под то, что получится. И ты перестанешь быть собой. А каждая их жертва — ещё один шаг.

— Подстроится, — повторяю я.

— А в этом теле мой внук, — говорит он тихо, — Если ты станешь тем, чем был, Леонарда я не верну никогда…

— Значит, надо успеть раньше них, — говорю я, — Если мы хотим вернуть тела, вернуть твоего внука, то наш приоритет — смерти Эшкрофтов.

Но тут снизу, из холла, доносится скрежет. Длинный и мерзкий, сводящий зубы!

Кто-то… дерёт входную дверь?

Поняв, что всё это неспроста, и совпадений в моей жизни уже предостаточно, я иду вниз, и Эдмунд, спрыгнув со стола, трусит следом.

В холле на задних лапах стоит Белоснежка и дерёт дверь когтями, а рядом стоит Клара с глазами на мокром месте.

— Лео, она с обеда так… — всхлипывает Клара, — Раньше никогда наружу не просилась! Я её на руки беру, а она вырывается!

Белоснежка оборачивается, видит меня и мяукает. Клара слышит просто мяуканье, а я все слова до единого.

— Котёнок, — говорит Белоснежка тоном дамы, которую заставили ждать, — Пошли. Большой зовёт!

«Метр восемьдесят один, форма Инквизиции, а для неё я всё ещё котёнок из той клетки», — вздыхаю я про себя.

Я сажусь перед ней на корточки и спрашиваю вполголоса, чтобы Клара не расслышала.

— Мрм? (кто зовёт?)

— Большой, — Белоснежка смотрит на меня как на недоразвитого, — Полосатый.