Он помолчал секунду, глядя куда-то поверх ее головы, на теплый свет, льющийся из открытых дверей особняка. Затем перевел взгляд на Элеонора.

— Свободен я, Эля.

Это слово упало между ними, как пушечный снаряд. Воздух застрял у нее в горле.

Свободен.

Она смотрела на его сумку на крыльце, на его сбитые в кровь руки, на его жесткий профиль и вдруг с ужасающей, леденящей ясностью поняла: он собрал вещи. Он приехал не остаться. Он приехал поставить точку.

— Ты… уезжаешь? — ее голос сорвался, прозвучав по-детски жалобно и растерянно.

— Поезд ночью, — Султан полез во внутренний карман, вытащил тяжелую связку ключей от сторожки и ворот и протянул ей. — Домой поеду. В горы. Отец старый, дом чинить надо, за отарой ходить. Хватит мне чужие заборы латать.

Элеонора не взяла ключи. Она стояла под моросящим дождем, и холодные капли смешивались на ее щеках со слезами, смывая остатки косметики.

Вся ее роскошная, выверенная до миллиметра жизнь — салоны, инвестиции, дорогая мебель, зависть подруг — в эту секунду показалась ей бессмысленной трухой. Что останется в этом огромном, пустом стеклянном склепе, когда захлопнется калитка? Одиночество под шелковым одеялом? Фальшивые улыбки таких, как Зарецкий?

— Не уезжай, — прошептала она.

Султан нахмурился, в его глазах промелькнула острая, колющая боль, но он упрямо поджал разбитые губы: — Не говори глупостей, женщина. Ты кто? Барыня. У тебя бизнес, деньги, свет твой… А я кто? Деревенщина. Работяга без копейки за душой. Поиграли — и хватит. Сама потом стыдиться меня начнешь перед своими подружками.

— Да плевать мне на подружек! — крикнула она во весь голос, наплевав на тишину закрытого поселка.

Она шагнула к нему, вцепившись обеими руками в мокрый ворот его куртки, прижимаясь всем своим пышным, дрожащим телом к его каменной груди: — Плевать мне на них, слышишь ты, баран упрямый?! Я без тебя здесь сдохну в этих стенах! Не нужен мне никто… Мне ты нужен! Ты понимаешь это или нет?!

Султан замер. Связка ключей с глухим металлическим звоном выпала из его пальцев на мокрую брусчатку.

Он смотрел на нее сверху вниз — на эту взрослую, холеную, богатую женщину, которая забыла про всю свою гордость, плакала под дождем и держала его так крепко, словно спасала собственную жизнь.

Его темные глаза полыхнули тем самым первобытным, всепоглощающим пламенем, от которого у нее подкашивались ноги.

— Дура ты, Эля… — хрипло, со стоном выдохнул он.

В следующую секунду его широкие ладони сомкнулись на ее талии, легко оторвали ее от земли и прижали к себе с такой неистовой силой, что затрещали швы ее платья.

Он впился в ее мокрые, соленые от слез губы жадным, долгим, сокрушительным поцелуем, заставляя весь мир вокруг них раствориться в темноте октябрьской ночи.

Холодный ливень хлестал по крыше крыльца, но они уже не чувствовали сырости.

Султан не опустил ее на землю. Держа Элеонору на весу, прижимая ее к своей каменной груди, он ногой распахнул тяжелую створку входной двери и внес женщину в теплый, гулкий холл. Спортивный баул остался мокнуть на улице, ключи от ворот сиротливо блестели в луже — все это перестало существовать.

Он захлопнул дверь ударом пятки, и автоматический замок щелкнул, отрезая их от всего света.

Султан впечатал ее спиной в холодное полотно двери. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, с привкусом дождя и недавней ярости. Кожаная куртка распахнулась, и Элеонора сквозь тонкий шелк своего платья ощутила раскаленный жар его тела, твердость каждого мускула, непреклонную мощь мужчины, который больше не собирался уступать.

— Повтори, — хрипло, прямо ей в припухшие от поцелуев губы потребовал он. Его широкая, шершавая ладонь легла ей на горло, не сжимая, но властно фиксируя, заставляя запрокинуть голову. — Повтори, что сказала на улице.

Элеонора часто дышала, глядя в его темные зрачки, расширенные до самого края радужки. В них не осталось ни тени сомнений — только дикое, первобытное право хозяина.

— Ты нужен мне, — выдохнула она, не отводя взгляда, чувствуя, как по щекам еще текут соленые дорожки слез. — Слышишь? Только ты. Плевать на все.

— Теперь поздно назад сдавать, Андреевна, — оскалился Султан в хищной, волчьей усмешке, и в его голосе зазвучал тот самый горский металл, от которого у нее сладко и жутко сжималось все внутри. — Сама в капкан шагнула. Я сюда батраком зашел, а останусь хозяином. Твоим хозяином. По моим понятиям жить будешь. Слушать меня будешь.

— Буду… — простонала она, и этот стон был чистейшей правдой, в которой она призналась сама себе впервые в жизни.

Султан не стал медлить. Его пальцы впились в ткань ее платья на плечах и с глухим треском рванули вниз. Зеленый шелк разорвался до самого пояса, обнажая тяжелую, налитую грудь сочного пятидесятого размера, тяжело вздымающуюся навстречу его взгляду. Тонкое кружево дорогого белья лопнуло следом.

Горец шумно, сдавленно втянул носом воздух. Его мозолистые, сбитые в кровь руки тяжело и жадно сомкнулись на ее пышных полушариях, сминая нежную кожу, оставляя темнеющие отметины. Он наклонился и впился зубами в чувствительный, затвердевший сосок, заставив Элеонору вскрикнуть от острой, пронзающей вспышки наслаждения.

— Боже… Султан!.. — она вцепилась пальцами в его мокрые темные кудри, прогибаясь в спине, прижимая его голову к себе сильнее, отдавая ему все тело без остатка.

Он подхватил ее под сочные, округлые бедра, заставляя обвить его поясницу ногами прямо здесь, в прихожей, у порога, где когда-то стояли его грязные сапоги. Вся ее стать, ее манеры, ее светский лоск были растоптаны этой бешеной, животной страстью.

Султан одним рывком сорвал с себя куртку и свитер, отбросил ремень. Его тело, покрытое старыми и свежими шрамами, лоснилось от пота. Он не искал удобств и не нес ее в спальню на мягкие шелковые перины. Он взял ее прямо так — прижатую к входной двери, на весу, войдя в нее одним сокрушительным, властным толчком на всю длину.

Элеонора запрокинула голову, ударившись затылком о дерево, и застонала во весь голос, не сдерживая крика. Наслаждение накрыло ее с такой силой, что потемнело в глазах. Он заполнил ее без остатка, горячий, несокрушимый, не знающий жалости.

— Смотри на меня, — приказал Султан, двигаясь внутри нее мощно, размеренно и глубоко. Каждый его толчок отзывался дрожью во всем ее пышном теле, заставляя кровь закипать в жилах. — Чья ты теперь, а? Скажи мне!

— Твоя… Султан… только твоя! — задыхаясь, всхлипывала она, царапая его широкую мускулистую спину, впиваясь ногтями в напряженные плечи, растворяясь в этом диком, первобытном ритме.

Он ускорял темп, вколачивая ее в дверь, заставляя массивные полотна глухо содрогаться. Его дыхание обжигало ее шею, губы сминали ее ключицы, а сильные руки держали ее бедра в железных тисках, не давая соскользнуть. В этой прихожей сгорела прежняя холодная Элеонора Андреевна. Родилась женщина — любимая, подчиненная, безумно счастливая в своей капитуляции.

Развязка настигла ее лавиной: мышцы сжались вокруг него судорожной, пульсирующей хваткой, из груди вырвался долгий, протяжный стон, и волна всепоглощающего экстаза затопила сознание. Султан, почувствовав ее спазм, глухо зарычал, как раненый зверь, сделал три последних, предельно жестких движения и замер, содрогаясь всем телом, изливаясь глубоко внутрь, отдавая ей все до последней капли.

Они долго стояли в тишине прихожей, тяжело и хрипло дыша в унисон.

Султан осторожно опустил ее босые ноги на теплый паркет, но не отпустил из кольца своих рук. Он прижал ее к себе, уткнувшись лицом в растрепанные каштановые волосы, пахнущие дождем и французским парфюмом.

— Всё, — негромко, но весомо произнес он, оглаживая ее обнаженную влажную спину широкой теплой ладонью. — Завтра брата из больницы заберу, в порядок приведу. А ты свой бизнес веди, никто тебе слова не скажет. Но в этом доме… хозяин я. Поняла, Эля?