Она ненавидела его. Ненавидела каждой клеточкой своего ухоженного тела. Но больше всего она ненавидела ту правду, которую этот неотесанный горец только что прочитал в ее глазах.

К вечеру воскресенья над поселком повисла плотная, звенящая тишина. Бассейн был вычищен и наполнен до краев прозрачной водой, но осадок от субботнего происшествия остался в каждом углу дома. Элеонора чувствовала себя загнанной в угол: тело гудело от необъяснимого нервного напряжения, мысли путались, а перед глазами то и дело всплывала темная гладь воды и железная хватка Султана.

Чтобы сбросить лихорадочное оцепенение, она велела протопить отдельно стоящую бревенчатую баню на краю участка.

Султан притащил три охапки березовых поленьев, молча растопил чугунную печь-каменку и ушел в сторожку. К восьми вечера из трубы валил густой, ароматный дым с привкусом дегтя и бересты.

Элеонора дождалась, пока во дворе стемнеет. Накинув просторную белую простыню из чистого льна и прихватив войлочную шапочку с травяным чаем, она спустилась к бане по деревянному настилу. Воздух в предбаннике был теплым, пахло сухой полынью и дубовыми вениками, развешанными под потолком.

Она скинула тапочки, сбросила простыню, оставшись в одном небольшом полотенце, едва прикрывавшем высокую грудь и бедра, и шагнула в парную.

Жар обрушился мягкой, тяжелой волной. В полумраке, освещенном лишь соляной лампой и алыми отблесками через стекло печной дверцы, звенел сухой пар. Элеонора поднялась на верхний липовый полок, легла на спину и закрыла глаза, надеясь выжечь из памяти последние дни.

Но расслабление обернулось ловушкой. То ли Султан перестарался с дровами, то ли сказывалось нервное истощение, но через десять минут воздух стал слишком густым. Сердце забилось где-то в горле, в висках застучали тяжелые молотки, а перед глазами поплыли серые круги.

Она попыталась сесть, но голова закружилась, ноги стали ватными.

— Боже… — едва слышно простонала Элеонора, сползая с полка на нижнюю ступень. Полотенце сбилось, влажная кожа горела, воздуха катастрофически не хватало.

В этот момент массивная деревянная дверь парной со скрипом распахнулась.

На пороге стоял Султан с деревянным ушатом в руках. Он зашел проверить тягу в печи, на нем были лишь темные спортивные штаны, спущенные низко на бедрах. Увидев лежащую на полу хозяйку, он мгновенно отбросил ушат в сторону — вода с шумом плеснула на доски.

— Эля! — его голос прозвучал резко, отрывисто, без прежней издевки.

В два шага он оказался рядом, опустился на одно колено и подхватил ее под спину и колени, поднимая на руки. Ее пышное, раскаленное тело, блестящее от пота, казалось невесомым в его мощных руках. Полотенце окончательно соскользнуло, но Султан даже не взглянул на наготу — он вынес ее в прохладный предбанник и опустил на широкую лавку, застеленную грубым рядном.

— Дыши, — скомандовал он, черпая ковшом ледяную колодезную воду из бочки. — Голову опусти. Кто так парится, дура? Сердце посадишь!

Он щедро плеснул студеной водой ей на лицо и грудь.

Ледяной шок вернул Элеонору в сознание. Она судорожно вздохнула, распахнула глаза и закашлялась. Прохладные капли стекали по ее щекам, шее, очерчивая сочные контуры обнаженной груди, тяжело вздымавшейся от нехватки кислорода.

Она увидела лицо Султана прямо над собой. Его черты, освещенные тусклой лампочкой, были напряжены, в темных глазах плескалась неподдельная тревога.

— Живая? — хрипло спросил он, не убирая ладони с ее мокрого плеча.

— Живая… — выдохнула Элеонора, и вдруг осознала, что лежит перед ним абсолютно нагая, беззащитная, мокрая, распластанная на лавке.

Краска стыда обожгла ее лицо жарче банного пара. Она попыталась прикрыться руками, дернулась, чтобы подняться: — Уйди… отвернись немедленно!

Но Султан не отвернулся.

Тревога на его лице медленно растворилась, уступая место тому самому первобытному, густому пламени, от которого у нее перехватывало дыхание. Его взгляд неторопливо скользнул по ее телу: по широким бедрам, округлому мягкому животу, высокой пышной груди с напрягшимися от холодной воды темными сосками.

— Куда я уйду? — прошептал он, и голос его опустился до низкого, вибрирующего рокота. — Смотри на себя… Роскошная баба. Тебя в шелка прятать — преступление.

— Султан, не смей… — начала она, но слова застряли в горле.

Его широкая, шершавая ладонь легла прямо ей на талию, прижимая к лавке. Кожа у него была горячей, грубой от мозолей, пахнущей березовым дымом и горьким табаком. Он не стал ждать ее светских разрешений.

Султан наклонился и накрыл ее губы ртом.

Это был не поцелуй светского ухажера — это был захват. Жесткий, жадный, собственнический, пахнущий ледяной водой и раскаленным железом. Его язык без спроса ворвался в ее рот, подчиняя, сбивая последние остатки напускной гордости.

Элеонора попыталась слабо ударить его кулаком в плечо, но удар пришелся в монолитную мышцу и рассыпался бессилием. Внутри нее, в самом центре существа, что-то с грохотом оборвалось. Все эти годы идеального контроля, дорогой косметики, вежливых улыбок и фальшивого благополучия сгорели в одну секунду.

Ее руки сами разжались, пальцы с идеальным маникюром впились в его жесткие темные кудри на затылке, притягивая мужчину к себе. Она простонала прямо в его губы — громко, отчаянно, отдаваясь той самой дикой силе, о которой боялась даже мечтать.

Султан глухо зарычал от вкуса ее капитуляции.

Он оторвался от ее губ, спускаясь поцелуями и легкими укусами по длинной шее, к ключицам, жадно слизывая капли воды с ее горячей кожи. Его рука переместилась на ее бедро, грубо и уверенно разводя податливые колени в стороны.

— Ты моя, слышишь? — прохрипел он ей на ухо, прикусив мочку до приятной боли. — С первого дня, как в дом твой вошел. Хватит нос драть.

— Замолчи… — выдохнула Элеонора, выгибаясь всем своим пышным телом навстречу его рукам, сгорая от стыда и всепоглощающей страсти. — Просто… замолчи…

Султан стянул штаны одним рывком, встал между ее бедер и, приподняв ее за талию, вошел в нее на всю глубину одним мощным, неотвратимым толчком.

Элеонора вскрикнула, запрокинув голову назад, вжимаясь затылком в деревянную стену. Наслаждение ударило по нервам с такой сокрушительной силой, что перехватило дыхание. Он заполнил ее целиком — горячий, тяжелый, не знающий жалости.

В тесном, пахнущем хвоей и паром предбаннике не осталось места для хозяйки и батрака. Были только мужчина и женщина. Султан двигался мощно, глубоко, вколачивая ее в деревянную лавку в размеренном, первобытном ритме. Его мозолистые руки сжимали ее пышные бока, оставляя красные следы, а Элеонора плакала от восторга, обхватив его бедра ногами, прижимаясь к его мокрой волосатой груди.

Она стонала громко, не стесняясь глухих бревенчатых стен, царапая его широкую спину, умоляя не останавливаться.

Развязка накрыла ее первой — сокрушительной, пульсирующей судорогой, заставившей ее тело сжаться вокруг него в тисках экстаза. Султан, почувствовав ее спазм, сдавленно зарычал сквозь стиснутые зубы, сделал три последних, предельно глубоких толчка и замер, тяжело сотрясаясь всем телом, изливаясь в нее горячим потоком.

Несколько минут слышно было только их тяжелое, хриплое дыхание и потрескивание остывающей печи за дверью.

Султан медленно опустился на нее, уткнувшись лицом в изгиб ее влажной шеи. Его рука тяжело и спокойно лежала на ее бедре.

Элеонора лежала с закрытыми глазами, чувствуя его тяжесть, и по ее щеке скатилась слеза облегчения. Черта была пройдена навсегда. И вернуть прежнюю дистанцию было уже невозможно.

Утренний свет пробивался сквозь плотные шторы спальни на втором этаже, разливая по комнате ровное серое сияние.

Элеонора открыла глаза и замерла, вслушиваясь в гнетущую тишину дома. Мышцы приятно и в то же время непривычно ломило, внизу живота пульсировало глухое, сытое тепло, а память о событиях в предбаннике накатила с такой силой, что к щекам мгновенно прилила краска.