Октябрьский дождь хлестал по панорамным окнам двухэтажного загородного особняка в закрытом поселке на Новой Риге. Внутри пахло селективным парфюмом с нотами инжира и сандала, ароматическими свечами из пчелиного воска и свежесваренным кофе.

Элеонора Андреевна стояла посреди просторной гостиной, нетерпеливо постукивая по полированному итальянскому мрамору каблучком атласной домашней туфельки. Ей было сорок, и она знала себе цену до последнего рубля. Статная, роскошная женщина с пышными, волнующими формами — высокая грудь пятидесятого размера тяжело натягивала изумрудный шелковый халат, а крутые бедра плавно очерчивались при каждом шаге. Волосы цвета горького шоколада были уложены в небрежный, но безупречно дорогой пучок, а в тонких ухоженных пальцах покачивался хрустальный бокал с шампанским.

Звонок в массивную дубовую дверь прозвучал резко, без предупреждения от охраны на КПП.

Элеонора нахмурила аккуратно подведенные брови. Ее бывший муж, Аркадий Львович — человек с тяжелыми связями и бандитским прошлым из девяностых — вчера позвонил и коротко бросил в трубку: «Эля, у тебя сторожка пустует, а гастарбайтеры твой забор до ума довести не могут. Я к тебе пришлю человека. Парень из аула, за брата отрабатывает. Денег ему не надо, корми и гоняй, как собаку. Только не беси его лишний раз — он бешеный».

Она поморщилась от воспоминания. Терпеть в своем идеальном доме какого-то неоттесанного мужлана из деревни ей совершенно не улыбалось, но отказывать Аркадию было себе дороже.

Элеонора подошла к двери, щелкнула сенсорным замком и распахнула створку.

На пороге стоял он.

Мужчина был лет тридцати пяти, не слишком высокого, но плотного, кряжистого сложения, словно вырубленный из цельного куска горной породы. Широченные плечи натягивали потрепанную черную кожаную куртку поверх растянутых синих треников с вытянутыми коленями. На ногах — стоптанные кроссовки, на которых комьями висела свежая глина с ее вымощенной брусчаткой дорожки. Лицо грубое, смуглое, с трехдневной колючей щетиной и сломанным набок горбатым носом. Из-под черной кепки-восьмиклинки выбивались жесткие темные кудри. В руке он небрежно держал старую спортивную сумку с оторванной ручкой, а изо рта торчала незажженная сплюснутая зубами сигарета.

Элеонора брезгливо поджала накрашенные губы, почувствовав, как в холл вместе с осенней сыростью ворвался запах дешевого табака, машинного масла и резкого, терпкого мужского пота.

— Вы к кому? — холодно, через губу процедила она, смерив пришельца взглядом хозяйки, обнаружившей таракана на кухонном столе.

Мужчина медленно поднял тяжелый взгляд из-под густых сросшихся бровей. Его глаза — цвета темного гречишного меда, наглые, совершенно лишенные какого-либо пиетета перед ее мрамором и золотыми люстрами — мазнули по ее лицу, задержались на глубоком декольте шелкового халата и скользнули ниже, по широким, налитым бедрам.

Он не просто посмотрел. Он ощупал ее взглядом так откровенно и грязно, что у Элеоноры внутри что-то предательски обожгло, а по шее поползли горячие пятна.

— Султан, — хрипло, с характерным гортанным акцентом бросил он, сплюнув табачную крошку прямо на ее сверкающий порог. — Аркадий сказал сюда ехать. Сказал, бабе помощь нужна по хозяйству.

Элеонора задохнулась от возмущения. Бокал в ее руке дрогнул.

— Во-первых, не «бабе», а Элеоноре Андреевне! — отчеканила она звонким, поставленным голосом директрисы. — Во-вторых, ноги вытирайте, когда заходите в приличный дом! И сигарету изо рта уберите немедленно! Вы находитесь на частной охраняемой территории, а не у себя на пастбище!

Султан даже не шелохнулся. Он прищурился, вытащил сигарету изо рта двумя пальцами с черными от мазута ногтями и сунул ее за ухо. Затем медленно, ленивой хозяйской походкой переступил порог, оставив на полированном мраморе два жирных глиняных следа.

— Слышь, хозяйка, — негромко, с легкой хрипотцой произнес он, остановившись в полуметре от нее. Он был ниже ее на полголовы из-за каблуков, но от него исходила такая плотная, первобытная сила, что пространство холла мгновенно показалось тесным. — Голосом на меня не играй, да? Аркадий твой сказал: копать — буду копать, железо крутить — буду крутить. Кричать на меня не надо. Я нервный бываю, когда баба громко шумит.

Элеонора отшатнулась назад на шаг, едва удержав равновесие. От него веяло сухим жаром, неотесанной наглостью и какой-то пугающей, первобытной уверенностью. Ни один мужчина из ее круга — лощеные банкиры, пластические хирурги или скользкие инвесторы — никогда не смел разговаривать с ней в подобном тоне. Ее всегда обхаживали, ей льстили, перед ней заискивали ради ее денег и положения.

А этот деревенский гопник в грязных трениках смотрел на нее так, словно она была кобылицей на базаре, которую он прикидывал, сколько стоит подковать.

— Как ты смеешь так разговаривать?! — ее голос сорвался на визг. — Ты здесь никто! Ты раб, приехавший отрабатывать долги своего братца-уголовника! Я одно слово Аркадию скажу, и тебя в бетон закатают!

Султан медленно опустил спортивную сумку на пол. Звук глухого удара ткани о мрамор заставил ее замолчать.

Он шагнул вперед, сокращая дистанцию. Элеонора уперлась спиной в массивный консольный столик из эбенового дерева. Бежать было некуда. Султан навис над ней, уперев одну мозолистую ладонь в край стола рядом с ее бедром. Шелк ее халата коснулся его грубой кожанки.

— За брата я сам отвечу, поняла? — прорычал он тихо, прямо ей в лицо.

Его дыхание обожгло ее губы. Пахло мятой, крепким табаком и диким зверем. Зрачки горца расширились, разглядывая, как тяжело и часто вздымается ее пышная грудь, едва удерживаемая поясом.

— Аркадий твой далеко, — продолжал Султан, и в уголках его жестких губ мелькнула хищная, издевательская усмешка. — А я здесь. Смотри, какая нервная… Тебя что, мужик давно нормально не трогал, да? Вся надутая ходишь, как пава. Мяса много, толку мало.

У Элеоноры перехватило дыхание. Ее пальцы до белизны сжали ножку хрустального бокала. Ей хотелось плеснуть игристым ему в наглую физиономию, расцарапать эти смуглые скулы своими идеальными гелевыми ногтями, вызвать полицию, выгнать его под ледяной дождь…

Но в самом низу живота, под тугим шелком халата, внезапно и постыдно отозвалась тягучая, горячая волна. Это было дико, унизительно, противоестественно — чтобы ее, холеную, сорокалетнюю светскую львицу, бросало в дрожь от хамоватого мужлана в грязных кроссовках.

— Убери… руку, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, но предательский шепот выдал волнение.

Султан не убрал. Напротив, он скользнул взглядом по ее вырезу, где на влажной от волнения коже блестела тонкая золотая цепочка, утопающая в глубокой ложбинке между полушариями. Его ноздри дрогнули, уловив запах ее дорогого французского крема.

— Где спать буду? — спросил он так же грубо, не отводя взгляда. — На улице мокро. Жрать хочу.

Элеонора судорожно сглотнула, с трудом возвращая себе маску ледяного величия.

— Гостевой домик над гаражом, — отчеканила она, стараясь смотреть поверх его кепки. — Ключи на вешалке. В главный дом без моего разрешения не заходить. Холодильник в сторожке забит полуфабрикатами. Завтра в восемь утра начнете с генератора — он барахлит вторую неделю. Если не справитесь, пеняйте на себя.

Султан хмыкнул, медленно оторвал руку от стола и отступил на полшага.

Он подхватил свою сумку, закинул ее на плечо и развернулся к выходу. Уже у самой двери он остановился, обернулся через плечо и снова окинул ее фигуру оценивающим, неторопливым взглядом:

— Восемь утра — поздно, хозяйка. В деревне в пять встают. Халат завяжи получше, а то простудишься. Греть тебя тут некому… пока что.

Дверь за ним захлопнулась с тяжелым глухим стуком.

Элеонора осталась одна в огромной, гулкой тишине холла. Ее колени мелко подрагивали. Она сделала большой глоток шампанского прямо из бокала, чувствуя, как покалывают пузырьки, и опустила взгляд на мраморный пол.