Там, среди идеальной чистоты, чернели комья жирной осенней глины.

Она должна была немедленно вызвать клининг. Но вместо этого Элеонора стояла неподвижно, слушая, как бешено колотится собственное сердце, и запах табака и дикой мужской силы еще долго не выветривался из ее дорогого дома.

Утро для Элеоноры началось намного раньше обычного — в семь часов тишину загородного поселка разорвал металлический скрежет и глухие удары молотка со стороны гаража.

Элеонора резко распахнула глаза, раздраженно откинув шелковое одеяло. Она привыкла просыпаться под ненавязчивую классическую музыку, не спеша принимать ванну с маслами и пить матчу на террасе, а не вскакивать от звуков, напоминающих ремонт в автосервисе на окраине.

Накинув поверх сорочки длинный кашемировый кардиган винного оттенка и затянув пояс на пышной талии, она вышла на крыльцо. Утренний воздух был колючим и сырым, над ухоженным газоном стелился туман.

Возле открытых створок гаража, прямо на брусчатке, лежали разобранные детали дизельного генератора. Рядом на корточках сидел Султан. На нем не было ни куртки, ни куцей футболки — лишь серые рабочие штаны, испачканные мазутом, и тяжелые ботинки. Широкая спина, покрытая бронзовым загаром, бугрилась крепкими, жилистыми мышцами при каждом движении гаечного ключа. Густые темные волосы вились на затылке, а на предплечьях вздувались толстые вены.

Он работал споро, без суеты, зло сплевывая на землю и бормоча под нос что-то на своем языке.

— Вы с ума сошли?! — раздался резкий голос Элеоноры, гулко разнесшийся по двору. — Сейчас семь утра! Здесь приличный поселок, люди спят! Почему вы шумите под моими окнами?

Султан даже не вздрогнул. Он методично затянул последнюю гайку, отложил ключ и только потом медленно поднялся во весь рост. Обернувшись, он вытер черные от масла ладони о засаленную тряпку.

Его взгляд — тяжелый, цепкий и откровенный — неторопливо прошелся по ее фигуре. Он безошибочно отметил и растрепанные после сна каштановые локоны, и тонкий шелк сорочки, едва скрывавшийся под кашемиром, и глубокий вырез, подчеркивавший пышную грудь.

— Слышь, хозяйка, — хрипло отозвался он, нагло ухмыльнувшись краем рта. — Ты вчера сама ныла, что света нет, генератор сдох, мастера ждать две недели. Я встал в пять, все перебрал. Форсунки забиты были, свечи черные. Сейчас заведу — спасибо скажешь.

— Я не просила вас начинать ни свет ни заря! — вспыхнула Элеонора, скрестив руки на груди, пытаясь прикрыться от его буравящего взгляда. — И оденьтесь немедленно! Вы находитесь не у себя в стойле, чтобы ходить полуголым перед чужими людьми!

Султан прищурился, сделал шаг в ее сторону и бросил тряпку на крышку генератора.

— Жарко мне, — коротко отрезал он, остановившись у ступеней крыльца. От него пахло соляркой, металлом и горячим мужским телом. — Одеваться буду, когда в город поеду. А тут за забором никого нет, кроме тебя. Кого стесняться? Или тебя смущает, а, Элеонора?

Ее имя в его устах прозвучало странно — с твердым кавказским акцентом, насмешливо и как-то пугающе интимно.

— Не «Элеонора», а Элеонора Андреевна, — с нажимом процедила она, стараясь не отступать назад, хотя внутри все сжалось от его вызывающей близости. — Соблюдайте субординацию, Султан. Вы здесь рабочий, а не гость. Закончите с мотором — вымойте руки, переоденьтесь и зайдите в дом. Нужно разобрать коробки в кладовой и вынести старую мебель на веранду.

— Ладно, начальник, — усмехнулся горец, смерив ее насмешливым прищуром. — Будет тебе мебель. Иди чай пей, не мерзни.

Элеонора резко развернулась и зашла в дом, громко хлопнув дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Ее бесила его манера держаться — будто это он снисходительно разрешал ей командовать в ее собственном особняке.

К вечеру погода испортилась окончательно. Сгустились свинцовые тучи, поднялся шквалистый ветер, срывающий последние желтые листья с кленов, и хлынул ледяной косой ливень. Ветки старых сосен тяжело скреблись по черепице крыши.

Элеонора сидела в мягком кресле у камина в гостиной, пытаясь сосредоточиться на отчетах из салонов. На ней был свободный домашний костюм из плотного кремового трикотажа, мягко облегавший округлые бедра.

Внезапно с громким щелчком погас весь верхний свет. Настенные бра моргнули и потухли. Особняк погрузился в густой, давящий мрак, нарушаемый только неровными алыми отблесками догорающих поленьев в камине.

Генератор, который Султан починил утром, даже не шелохнулся — видимо, упавшее от бури дерево оборвало главную внешнюю линию поселка, на которую автоматика среагировать не успела.

Элеонора замерла. С детства она панически боялась темноты и глухих пространств загородных домов. Ветер за окном завыл с новой силой, где-то на втором этаже протяжно скрипнула незапертая створка.

— Черт бы побрал этот поселок… — выдохнула она, судорожно нащупывая на столике смартфон. Экран загорелся, но сети не было — вышка за поселком тоже отключилась.

В тишине дома послышались тяжелые, уверенные шаги. Скрипнула массивная входная дверь, и в коридоре зажегся мощный луч карманного фонаря.

— Элеонора! — рявкнул из прихожей знакомый хриплый голос. — Ты живая там?

Она сама не поняла, почему от звука этого грубого голоса у нее отлегло от сердца. Но признавать свою слабость было выше ее сил.

— Я в гостиной! — отозвалась она, стараясь придать голосу максимум ледяного спокойствия. — Почему резервное питание не включилось?

Луч света разрезал полумрак комнаты, скользнул по стенам, картинам и уперся прямо в кресло, ослепив ее. Элеонора зажмурилась и прикрыла лицо ладонью.

— Убери фонарь от лица!

— Фазу на столбе выбило, дерево за забором упало, — послышался голос Султана совсем близко.

Луч опустился, высвечивая его фигуру. Он успел накинуть сухую темную кофту, но ворот был расстегнут, открывая мощную шею. Капли дождя блестели на его колючей щетине и коротких кудрях. Он подошел к камину, поставил фонарь на мраморную полку так, чтобы свет рассеивался по потолку, и повернулся к ней.

В неверном свете диода и огня комната казалась крошечной. Султан возвышался над ее креслом, уперев руки в бока, заполнив собой все пространство.

— Сидишь, дрожишь вся, — заметил он с усмешкой, внимательно разглядывая ее бледное лицо и сжатые в кулаки пальцы. — Темноты боишься, что ли?

— Ничего я не боюсь, — холодно парировала Элеонора, высоко вскинув подбородок. — Идите в свою сторожку, Султан. Возьмите второй фонарь и проверьте предохранители в щитовой. Сидеть со мной здесь не требуется.

Султан не двинулся с места. Напротив, он медленно подошел к ее креслу вплотную, оперся одной ладонью о мягкий подлокотник и наклонился вперед.

Расстояние между их лицами сократилось до пары десятков сантиметров. Элеонора почувствовала терпкий запах дождя, свежего дерева и горячей кожи. Ее дыхание перехватило.

— Слышь, Андреевна, — тихо произнес он, глядя ей прямо в глаза своими темными, немигающими зрачками, в которых плясали отсветы пламени. — Ты когда врать перестаешь, у тебя губы дергаются. Сидишь одна в этой коробке здоровой, как сыч. Столько золота вокруг, а толку? Даже свечи в доме найти не можешь без мужика.

— Не ваше дело, как я живу, — прошептала она, но голос предательски дрогнул.

Его близость действовала на нее гипнотически. Мужчина был прямо перед ней — грубый, опасный, чужой, не знающий светских правил и полутонов. Но от него исходила такая надежная, несокрушимая сила, которой ей отчаянно не хватало все эти годы среди трусливых и льстивых партнеров по бизнесу.

Султан протянул руку. Его грубые, мозолистые пальцы осторожно, едва заметно коснулись пряди ее волос, выбившейся на виске, и заправили ее за ухо. Прикосновение было неожиданно точным и уверенным. Кожу обдало жаром.

— Красивая ты баба, Эля, — негромко, без прежней издевки, но с тяжелой мужской прямотой сказал он. — Злая только, как волчица. Но ничего. Спесь с тебя сбить можно.