Она вспомнила все: как лежала на жесткой лавке, как пальцы с безупречным маникюром впивались в его смуглые плечи, как она сама — взрослая, самодостаточная, привыкшая держать дистанцию со всеми — плакала и выгибалась навстречу его дикой, грубой силе.

— Господи… — прошептала она, закрывая лицо ладонями.

Осознание произошедшего обрушилось на нее ледяным ушатом. Кто он? Деревенский парень, отрабатывающий чужие долги, наемный рабочий в трениках и стоптанных кроссовках. А кто она? Элеонора Андреевна, владелица сети клиник красоты, женщина с безупречной репутацией и связями. Это была минутная слабость, дурман от банного жара, не более того. Нужно было немедленно вернуть контроль, поставить барьер и показать, кто здесь хозяин, пока он не возомнил себя бог знает кем.

Элеонора решительно поднялась с постели. Она наделa строгий, застегнутый на все пуговицы темно-синий брючный костюм из плотного шелка, тщательно накрасила губы терракотовой помадой, уложила волосы в идеальный гладкий пучок и надела золотые часы. Защитный панцирь светской львицы был восстановлен.

Спустившись на кухню, она собиралась сварить кофе, но стоило ей переступить порог, как слова застряли у нее в горле.

Султан уже был там.

Он сидел на высоком барном стуле, развалившись и широко расставив ноги в чистых темных джинсах и черной облегающей футболке. На столе перед ним стояла ее любимая фарфоровая чашка с дымящимся кофе, рядом лежали нарезанный сыр и ломоть подсушенного хлеба.

Он не дернулся, не встал и не опустил глаз, когда она вошла. Лишь медленно повернул голову, держа чашку широкими пальцами с темными мозолями, и неторопливо окинул ее взглядом.

— Доброе утро, хозяйка, — хрипло произнес он с характерным мягким акцентом. В уголках его темных глаз блеснула насмешливая, уверенная искра.

Элеонора заставила себя выпрямить спину и подойти к столешнице с подчеркнуто надменным видом.

— Я не разрешала вам заходить в дом без вызова, Султан, — ее голос прозвучал сухо и ровно, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — И эта посуда — не для прислуги.

Султан усмехнулся, сделал неторопливый глоток и со стуком поставил чашку на мрамор острова.

— Опять за свое? — покачал он головой, поднимаясь на ноги.

Он шагнул к ней, и Элеонора инстинктивно вжалась спиной в прохладную панель холодильника. Султан остановился в полушаге. От него пахло мылом, свежим воздухом и тем самым тяжелым мужским теплом, от которого у нее до сих пор кружилась голова.

— Ты пуговицы хоть до самого подбородка застегни, Эля, — тихо, но с железной уверенностью сказал он, глядя ей прямо в зрачки. — Ты вчера так не разговаривала. Вчера ты меня за плечи держала и по имени звала. Громко звала, стены дрожали.

— Замолчи! — вспыхнула Элеонора, понизив голос до яростного шепота. — То, что произошло в бане — чистая случайность! Мне стало плохо от жара, а вы воспользовались моим состоянием!

— Я воспользовался? — Султан прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное и первобытное. Он медленно протянул руку и кончиком пальца коснулся ее шеи прямо под воротником блузки, там, где под кожей бешено бился пульс. — Сама прижалась. Сама просила. Не ври себе, Андреевна. У тебя вон глаза до сих пор горят, когда я рядом стою.

Элеонора дернула плечом, сбрасывая его руку, но от его прикосновения по спине прокатилась предательская волна мурашек.

— Слушай меня внимательно, — с трудом удерживая маску холодной невозмутимости, произнесла она. — Мы забудем то, что было. Ты получишь расчет, как только закончишь дела по списку. Сегодня в полдень приезжают мои гости — подруги и инвестор, господин Зарецкий. Ты должен убрать весь инструмент с глаз, привести в порядок въездную группу и сидеть в своей сторожке не высовываясь. Никаких разговоров, никаких взглядов. Ты — просто рабочий. Понял?

Султан долго смотрел на нее, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. Его наглая усмешка медленно угасла, сменившись тяжелым, глухим спокойствием горца, которому нанесли оскорбление, но который знает себе цену.

— Понял, — коротко бросил он, развернулся и пошел к выходу.

У самой двери он остановился, бросив через плечо: — Только ты своего инвестора получше разгляди, хозяйка. А то от таких лощеных вони больше, чем толку.

Дверь за ним закрылась. Элеонора тяжело оперлась ладонями о край столешницы, закрыла глаза и шумно выдохнула.

Правила были очерчены вновь. Но почему-то вместо чувства победы и облегчения внутри осталась лишь сосущая, тревожная пустота.

К двум часам пополудни гравийная дорожка перед домом зашуршала шинами дорогих иномарок. Первым приземисто вкатился белый «Порше» Жанны — владелицы сети элитных стоматологий, следом за ним плавно припарковался вишневый «Мерседес» Карины, а замыкал процессию представительский седан господина Зарецкого.

Элеонора встретила гостей на парадном крыльце. Для приема она сменила строгий брючный костюм на эффектное платье из плотного изумрудного трикотажа с открытыми плечами и глубоким квадратным вырезом, выгодно подчеркивавшим ее роскошные формы. На губах сияла приветливая улыбка хозяйки, за которой она привычно прятала внутреннюю пустоту и тревогу.

— Элечка, дорогая! — прощебетала Жанна, подставляя щеку для светского поцелуя в воздух. — Боже, какой воздух! Но как ты здесь не сходишь с ума одна? Такая глушь!

— Зато никакой суеты, девочки, — мягко парировала Элеонора, пожимая руку Вадиму Зарецкому.

Инвестор, мужчина лет сорока пяти с аккуратной сединой на висках, безупречными винирами и в кашемировом пиджаке поверх тонкой водолазки, задержал ее ладонь в своей чуть дольше приличного.

— В такой компании суета была бы кощунством, Элеонора Андреевна, — промурлыкал он с масляной улыбкой. — Вы сегодня просто ослепительны. Формы — как у античной богини.

Элеонора вежливо улыбнулась, аккуратно высвобождая пальцы. Еще месяц назад этот комплимент льстил бы ей, но сейчас лощеная манерность Зарецкого вызвала лишь глухое раздражение. Перед глазами невольно всплыли другие руки — широкие, грубые, мозолистые, бравшие ее без всяких слащавых предисловий.

Обед проходил в застекленной беседке с видом на сад. Гости пили дорогое белое вино, лениво перебирали сыры и обсуждали падение рынка недвижимости.

Султан держал слово: на глаза он не показывался. Однако ближе к четырем часам, когда разговор за столом начал угасать, он вышел из-за угла хозяйственной постройки с большой плетеной корзиной сухих березовых поленьев для уличного очага.

На нем были темные рабочие штаны и простая черная футболка, натягивавшаяся на мощной спине. Шел он неторопливо, не глядя в сторону гостей, но его походка — упругая, звериная, исполненная первобытной силы — резко выделялась на фоне рафинированного пейзажа.

Жанна близоруко прищурилась, приставив бокал к губам: — Ой, а это кто у тебя? Новый садовник? Эля, милая, где ты откопала этот реликт девяностых? Какой колоритный кавказец. Только треников с лампасами не хватает.

Карина захихикала, прикрыв рот ладонью: — Да уж, сразу видно — дитя гор. Надеюсь, он у тебя баранов на заднем дворе не режет?

Зарецкий снисходительно — усмехнулся, покручивая ножку бокала: — Обычный гастарбайтер, девочки. За копейки забор чинит. У таких людей мыслительные процессы простые: поесть, поспать да кирпич положить. Не обращайте внимания.

Элеонора почувствовала, как внутри нее закипает ледяная ярость. Ей стало нестерпимо мерзко от этих сытых, пустых насмешек. Она бросила короткий взгляд на Султана: горец свалил дрова в поленницу и на секунду замер. Он явно слышал каждое слово — слух у него был отменный. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки, но он не обернулся. Лишь молча стряхнул с ладоней щепу и неспешно скрылся за домом.

Он сдержал слово, данное ей утром. Ради нее стерпел унижение от пустозвонов, которым в родном селе одним ударом свернул бы челюсти набок.