— Моя… — глухо рокотал он в ее шею, сжимая ее пышные бедра через ткань. — Слышишь? Только моя.

— Твоя… — задыхаясь, призналась Элеонора, отдаваясь во власть этой стихии без остатка.

Она больше не боялась казаться смешной, не думала о возрасте или статусе. В объятиях этого горца она впервые за долгие годы чувствовала себя не начальницей, не броней с деньгами, а настоящей, желанной, живой женщиной.

Они забыли про холод за окном и про надвигающиеся проблемы. Были только шепот, тяжелое дыхание, сбитые простыни и безжалостный огонь, в котором окончательно сгорели все прежние границы между ними.

Утро принесло не покой, а резкий, назойливый звонок телефона.

Старый кнопочный аппарат Султана, брошенный на прикроватную тумбочку рядом с ее дизайнерскими флаконами духов, дребезжал на полированном дереве, словно заведенный будильник.

Элеонора приоткрыла глаза. Осеннее солнце пробивалось сквозь тюль, заливая шелковые простыни мягким золотом. Султан уже сидел на краю кровати, спиной к ней. Его мускулистые плечи и широкая темная спина были напряжены до предела. На бледной коже виднелись тонкие полосы от ее ногтей — безмолвное эхо безумной ночи, от которого у нее до сих пор сладко ныло тело.

Он нажал кнопку приема и поднес трубку к уху.

— Да, — бросил он глухо.

Из динамика послышался сдавленный, хриплый плач и захлебывающаяся скороговорка на родном языке. Голос принадлежал молодому парню — видимо, тому самому младшему брату, из-за которого Султан и оказался здесь.

Султан слушал молча. Лишь желваки на его квадратных челюстях ходили с такой силой, что казалось, кости треснут. Постепенно его глаза, обычно темные и спокойные в моменты уверенности, налились тяжелой, свинцовой чернотой.

— Где они? — перебил он брата по-русски, с тяжелым акцентом, чтобы не тратить время на эмоции. — Сколько?

В трубке что-то невнятно забормотали, послышался чужой, наглый смех и короткий металлический щелчок.

— Жди там. Никуда не дергайся, — отрезал Султан и захлопнул телефон.

Он резко поднялся с постели и принялся натягивать джинсы. Каждое его движение было резким, скупым, военным.

Элеонора приподнялась на локте, придерживая простыню на пышной груди. Тревога ледяной иглой кольнула под ребра: — Султан… что случилось? Это твой брат?

Он не повернулся. Натянул через голову черную водолазку, скрывая свежие ссадины на плечах, и застегнул ремень.

— Шамиль — дурак, — глухо бросил он в сторону окна. — Мало ему было долга перед Аркадием. Вчера в подпольном клубе в карты сел. Отыграться хотел, чтобы меня из рабства вытащить. Доигрался. Продул еще три миллиона местным авторитетам. Держат его на складах за промзоной. Если до полудня денег не будет — руки сломают и в карьер вывезут.

Элеонора замерла. Три миллиона рублей. Для нее, владелицы успешного бизнеса с многомиллионными оборотами, это была крупная, но вполне подъемная сумма. Достаточно было сделать один звонок личному управляющему в банке, и через сорок минут курьер привез бы наличные в банковских пачках прямо к воротам особняка.

Она сбросила простыню, накинула бархатный халат и подошла к нему, положив теплую ладонь на его напряженное предплечье: — Султан, послушай меня. Не сходи с ума. У меня есть эти деньги на счете. Я прямо сейчас сниму их. Мы отдадим долг, заберем твоего брата, и никто не пострадает. Забудь про гордость, здесь вопрос жизни!

Султан медленно повернул голову.

Его взгляд обжег ее холодом. В нем не было злости на нее, но там стояла глухая, вековая гордость мужчины, которого пытаются купить или спасти за женский счет.

Он аккуратно, но с непреклонной силой снял ее пальцы со своей руки.

— Ты с ума сошла, женщина? — негромко, но так жестко произнес он, что Элеонора отшатнулась. — Я у бабы деньги брать буду? За долги своего рода твоими миллионами расплачиваться? Ты кем меня считаешь, а? Альфонсом? Собакой ручной?

— Да при чем тут это?! — вспыхнула Элеонора, повысив голос от страха за него. — Тебя там убьют! Ты один против банды отморозков! Это просто бумага, Султан, у меня есть эти деньги! Я хочу помочь!

— Это не бумага. Это честь, — отчеканил он, натягивая кожаную куртку. — Брат мой накосячил — мне отвечать. Если я сейчас твои деньги возьму, я до конца жизни себе в глаза в зеркале плюнуть не смогу. И тебе в глаза смотреть не смогу. Поняла меня?

— Султан, пожалуйста… — ее голос дрогнул, слезы выступили на глазах. Все ее светское высокомерие окончательно рассыпалось: перед ней стоял дикий, упрямый, первобытный горец, которого она полюбила за эти считанные дни именно за эту несокрушимую сталь внутри.

Султан подошел к ней вплотную. Его шершавая ладонь легла ей на затылок, пальцы зарылись в каштановые волосы, притягивая ее лицо к себе.

Он поцеловал ее — коротко, жадно, до боли вдавив губы в ее рот, оставляя вкус соли и железа.

— Дома сиди. Ворота запри и никому не открывай, — прошептал он ей в самые губы. — Я сам все решу. По своим понятиям.

Он развернулся, подхватил с полки ключи от старой рабочей «Нивы», стоявшей у гаража, и вышел из комнаты, тяжело стуча ботинками по ступенькам лестницы.

Через минуту во дворе взревел глушитель отечественного внедорожника. Гравий брызнул из-под колес, и машина скрылась за коваными воротами поселка, унося его навстречу смертельной опасности.

Элеонора осталась одна в огромном пустом доме, сжимая в дрожащей руве телефон, не зная, увидит ли она его еще когда-нибудь живым.

Каждые настенные часы в особняке отмеряли секунды с издевательской неторопливостью. Стрелка ползла по циферблату, словно сквозь застывшую смолу.

Элеонора не находила себе места. Она мерила шагами просторную гостиную, кутаясь в тяжелый шерстяной плед, хотя камин горел вовсю. Кофе остыл в чашке, телефон в руке был зажат так крепко, что онемели пальцы. Дважды она порывалась набрать номер Аркадия — бывший муж мог одним звонком поднять местных авторитетов на уши и остановить любую бойню. Но каждый раз палец замирал над экраном. Она вспоминала темные, свирепые глаза Султана, его слова про честь и понимала: если она вмешается через бывшего, он никогда ей этого не простит. Это будет для него хуже пули.

Сумерки опустились на поселок внезапно, словно кто-то плеснул чернил на осеннее небо. За панорамными окнами моросил мелкий холодный дождь.

И ровно в семь вечера со стороны ворот раздался знакомый надсадный рев разбитого глушителя.

Элеонора вздрогнула, выронила плед на паркет и бросилась в прихожую. Пальцы путались в сенсорных замках, пока она открывала тяжелую дверь.

Во дворе, криво заехав на брусчатку, стояла старая «Нива». Фары потухли, хлопнула жестяная дверца.

Из машины вышел Султан.

Он шел тяжело, чуть припадая на левую ногу, но спина оставалась прямой. Под глазом темнел наливающийся фиолетовым фингал, губа была рассечена, а рукав кожаной куртки распорот почти до локтя. В руке он нес тот самый потрепанный спортивный баул с оторванной ручкой, с которым впервые переступил порог этого дома.

Элеонора выбежала под дождь прямо в домашних туфлях, не чувствуя сырости: — Султан! Господи… ты живой!

Она подлетела к нему, хватая за мокрую куртку, заглядывая в осунувшееся, темное лицо. Ее била мелкая дрожь.

Султан остановился у ступеней крыльца. Он медленно опустил тяжелую сумку на мокрые доски настила. Его дыхание было прерывистым, от него пахло сырой землей, копотью и железом, но взгляд был абсолютно ясным — спокойным и холодным.

— Живой, — глухо отозвался он. — Брат в больнице, кости целы, зашили. Долг закрыт. В ноль.

— Как?.. Что ты сделал? — выдохнула она, прикасаясь кончиками дрожащих пальцев к его рассеченной скуле.

— Поговорили, — скупо бросил горец, не желая вдаваться в подробности той бойни на складах, где решалось все. — С Аркадием твоим созвонились. Он подтвердил: за работу на этом участке долг брата списан полностью. Я больше никому ни рубля не должен.