Возле плотины и речки (название не помню) был холм. Мы с мамой на этом холме загорали. Вид был прекрасный. Мы сидели на одеяле, постеленном на травке. А за несколько дней до происшествия мама стала слышать под землёй удары. И в последний, точнее, в крайний раз маме стало тревожно, удары участились, и мы ушли. Правильнее сказать, меня унесли. Только дошли до снимаемой дачи, как раздался грохот – над деревней появился огненный шар, и возник «ядерный гриб». Началась паника. Взрослые похватали вещи и документы и бросились на станцию… Потом выяснилось: взорвался газ. А взрыв произошёл как раз на том месте, где мы с мамой загорали. Господь спас. Вовремя ушли. Как это ни странно, но это место после взрыва до сих пор перед глазами стоит. Всё чёрное, именно чёрное, и обгоревшие столбы… То ли телеграфные, то ли электрической сети. Но этот текст я ещё буду дописывать. Уж больно яркие воспоминания, особенно о рыбках и попугайчике.

Начнём с попугайчика. Хозяин нашей дачи пришёл со станции и спросил: «Что это Дмитрий Петрович по полю скачет и шляпой пытается кого-то поймать?» Всё открылось довольно быстро: дед принёс в шляпе волнистого попугайчика. Попугайчика поймал соломенной шляпой. Шляпа была шикарная, с широкими полями. Мне она очень нравилась. Шляпа была знаменита ещё и тем, что её однажды с головы деда сорвала и утащила сова, правда, потом бросила. Попугайчик вроде был зелёный и маленький. Ему купили здоровенную клетку. Клетку очень хорошо помню. А попугайчика не очень. Клетка была круглая, с красивым верхом и очень толстыми прутьями. Попугайчик пролез между прутьев и принялся летать по комнате. Тут его кошка и сожрала… Так что я остался с рыбками. Рыбок, наверное, тоже таскала кошка, но их постоянно приносили местные ребятишки… После этой истории мне очень хотелось иметь попугайчика, но он появился у меня гораздо позже, когда учились в МВТУ. У Кимыча был волнистый попугайчик Гебельс, очень болтливый. Разговаривал ли он по-человечески, я не помню, но по-попугаичьи трещал без умолку. Ещё вылетал на балкон и, пообщавшись с воробьями, прилетал обратно в комнату. Я и Рыбка (Лёша Власов, прозвище – из-за аквариума, которым он обладал; у меня, кстати, тоже был) приобрели также по волнистому попугайчику. Моего назвали Гамлет, или ласково Гамушка. Лёшиного – Генрихом. Он оказался Генриеттой.

Мой Гамлет оказался очень талантливым. Через год, когда я был на втором курсе, уже стал произносить некоторые слова. Первым обратила внимание мама и написала мне, пока я был в стройотряде в посёлке Танзыбей (это в Минусинской котловине возле Минусинска и Абакана). Но это отдельная история… Для затравки – он ещё и по-немецки научился говорить.

До четырёх лет я жил в деревянном двухэтажном доме, на втором этаже вроде бы второго подъезда, где-то ближе к левому торцу дома. В распоряжении нашей семьи была комната с частью круглой печки. Кухня была общая, а всё остальное меня не интересовало. К 1962–1963 годам жильцы дома стали расселяться, и появились пустующие комнаты, которые сразу оккупировали парни и девушки и стали устраивать там танцы; мы, малыши, крутились у них под ногами. Старшие очень сильно ругались, особенно на бумажные абажуры вокруг электрических лампочек, но танцы не запрещали. Дом жил удивительно дружной жизнью. Может быть, это так казалось нам, ребятишкам. Но ни одного негативного случая вспомнить не могу. Правда, для игр места было маловато: двор небольшой, обрамлённый сараями, по которым мы бегали, нас гоняли. Мелкоту, то есть таких, как я, в игры принимали и не обижали. У нас тоже был свой сарай, где стояла бочка с квашеной капустой.

Интересный был обряд квашения капусты. Даже не само квашение, а подготовка. Бочка поднималась в комнату и набивалась полынью. В печи нагревали докрасна колу́н[87] и, вынув щипцами из печи, бросали в бочку. Из бочки валил душистый полынный пар. Колун вынимали и несли на улицу. Там его бросали в снег, и он протаивал аккуратную дырку в снегу, как раз по своей форме.

Так ещё делали, когда ломалась ручка колуна и надо было выжигать остаток, застрявший в отверстии.

У деревянного дома удивительный запах. Я его вспомнил, когда уже на новой квартире пришёл в дом своего школьного товарища… Был ещё один совершенно особенный запах: запах ватных валиков, проложенных вдоль оконных рам. Нельзя сказать, что он был неприятный, но очень странный, резкий и колючий. От него почему-то кружилась голова. Валики заканчивались небольшими стаканчиками, наверное, баночками из-под консервов. Окна зимой покрывала сконденсировавшаяся вода, она стекала вниз, а по валикам – в баночки. Так как мы уехали из деревянного дома, когда мне было четыре года, то я и видел подоконник и баночки, а для того, чтобы выглянуть в окно, нужно было на что-то залезть. Когда переезжали, маме сказали: «Шура, мы дадим тебе квартиру, но только за городом, в Кунцеве». Наш деревянный дом расселили очень быстро, а то время, пока он расселялся, было самым интересным. Можно было исследовать опустевшие комнаты. Наверное, это было и самое рискованное для дома время: мало ли что происходило в бесхозных квартирах. Повторюсь, дом, конечно, жил очень дружно. Я вот, например, помню, как меня мыли. Закрывали двери кухни, включали газовую плиту. Нагревали воду, а заодно прогревалось и помещение. И всё время, пока меня купали в детской ванночке, жильцы, пришедшие с работы, терпеливо стояли и ждали под дверью кухни. А дверь была остеклённая, запотевшая, их было с трудом видно.

Был ещё эпизод, который мог закончиться очень и очень плохо. Так как отопление было печное, то накапливалась зола, и эту золу забирала у нас соседка моей тёти. Они жили в частных домах с земельным участком. У тётки был палисадник. А у соседки – огород. Вот огород золой и удобряли.

Это не ругательство! Так было написано на визитке Хренова Николая Николаевича из Донецка. Мы познакомились с ним в городе Скадовске на фестивале воздушных змей.

У него была ещё Хренова Галя – дочка, и Хренова команда змеенавтов из Донецка. Саша Казаков и Георгий Балковой позже ездили к нему на фестиваль в Славяногорск.

С юмором мужик! Такие живут вечно, хотя бы и в нашей памяти.

У него было много историй, я помню одну. Вот она.

У клуба, которым он заведовал, была своя канатная дорога, подъёмник на Домбае. И была своя гостиница. На Домбае тренировались донецкие горнолыжники и парапланеристы.

Н. Н. ходил с чайником, в чайнике была налита водка, и он награждал глотком горячительного за удачный спуск. Ну, может быть, не за каждый, а отправляя отдыхать в гостиницу.

Собрался лететь со склона парапланерист. Дождался порыва, поднял параплан… Как там они кричат: «Клева́нты![88] Клева́нты!..» Понятия не имею, что это такое. Параплан управляется натяжением строп. Потянул стропы – купол надулся, убрал – ослаб. Вправо и влево поворачивают, подтягивая стропы с соответствующей стороны.

Парапланерист взлетел и пошёл вдоль склона. В это время передали об ухудшении погоды. Полёты и спуски прекратили, но этот был уже в небе. Ему по связи передали, чтоб садился. Он стал приземляться.

И тут из-за горы выполз смерч и всосал парапланериста в себя… Покрутил и выплюнул сверху. Параплан, к счастью, раскрылся. Парапланерист снова попытался сесть. Смерч снова подкрался сзади и всосал его. Снова выплюнул…

И так продолжалось ещё два или три раза. И было ясно, что кончится это плохо.

В крайний раз мужик, видимо, опыта хватало, не дал куполу раскрыться и камнем полетел к земле. Раскрыл купол только у самой земли. Шмякнулся, наверное, основательно, но сразу сбросил с себя ремни крепления параплана к летуну (не знаю, как они называются) и побежал… Видимо, боялся, что опять смерч догонит. Н. Н. крикнул: «Поймайте его!» Мужика-парапланериста поймали, подвели к командору Хренову, и тот влил в него всю оставшуюся водку из чайника.