Она так не подходила этому фыркающему, дребезжащему, разбитому пазику, этому грязному полу, этим людям, что со скучающими пресными лицами ехали по своим будничным делам, радиоприёмнику, орущему какую-то чушь, и ему самому, Серёге Бурцеву, со всеми его мыслями и занятиями. Как она вообще оказалась в этой колымаге, катящейся по асфальту на одном лишь честном слове?

Вспоминая потом об этом, Серёга не смог представить черты её лица, видно, не до того было. Не смог припомнить, и как она была одета. Казалось, в каком-то неземном облачении.

Бурцев застыл в одной позе, словно его целиком сковали гипсом: с вытянутыми ногами, с рукой, полезшей за смартфоном во внутренний карман куртки, да так там и оставшейся, с приоткрытым от изумления ртом. Со стороны это, должно быть, выглядело нелепо. Тем не менее его мысли неслись своим чередом, подчиняясь только им известным правилам. Серёга вдруг ощутил себя каким-то маленьким. Почему-то всё, чем он жил до сих пор, чем ежедневно занимался, чему посвящал отпущенное небесами время, к чему стремился, показалось ему пошлой суетой, мелкой, бездарной, бессмысленной. А истина вот она, перед ним, во всём блеске абсолютного совершенства.

Наверное, некрасиво и неудобно вот так ехать с незнакомой девушкой, сидящей напротив, в метре от тебя, вылупившись на неё, и молчать. Но чтобы это осознать, следовало прийти в себя. А у Серёги не получилось.

Кажется, он проехал свою остановку, куда так стремился. Но до этого ли ему сейчас было?

А девушка приехала. Она встала, молча протянула водителю мелочь и вышла.

Водитель же оказался не слишком галантен. Он открыл дверь прямо перед грязной лужей, отчего красавице пришлось напрячься, чтобы не запачкать ноги.

Преодолев препятствие, девушка оказалась в грубоватых объятиях поджидавшего её небритого и несвежего кавалера в сильно истёртых джинсах. Тот громко рыгнул и, запинаясь, произнёс:

– Маришка, это ты правильно сделала, что приехала.

Кавалер подхватил её под руку, скорее, не затем, чтобы помочь, а чтоб самому не упасть. Странная пара направилась к ближайшему подъезду обшарпанной девятиэтажки.

Пазик поехал дальше, а над городом стали сгущаться сумерки. Их прочертила и сразу погасла падающая звёздочка. Её слишком яркий свет оказался непонятен и чужд этому тусклому миру. Оттого он и проглотил её.

Утром по всем этажам бизнес-центра разошлась новость: в понедельник придут травить мышей.

– А зачем? – спросил я у завхоза. – Не лучше ли завести кошку? В природе всё должно быть естественно, а город, как бы мы ни тужились, всё равно от природы не изолируешь.

– Скажешь тоже, – буркнул тот, оценив моё рационализаторское предложение как неудачную шутку. – Арендаторы жалуются. Мышей видели прямо в офисе.

После обеда две очень симпатичные девушки, риелторы, снимавшие офис на первом этаже, молча, с загадочным видом подошли ко мне и поставили на стол прямо перед моим носом стеклянную банку, закрытую изрешечённой дырками крышкой.

– Так это же мышка! – воскликнул я после минутного замешательства. – Где вы её взяли?

– Поймали.

– Поймали?! Сами?!

– Ну да.

– Где?

– В нашем офисе. Уже вторая попадается.

– А вы знаете, что в понедельник здесь будут травить мышей?

– Конечно, знаем! Мы же вызвали эту службу.

– Вы?! Вот так дела!

Мне было странно, что такие очаровательные девушки могли так поступить. Да при этом ещё и проявили заботу о пленнице: не только проделали дырки в крышке, но и накрошили ей еды несколько видов, на выбор! Как можно совместить одно с другим, убей, не пойму! Наверное, это и есть знаменитая женская логика. Хотя тут скорее следует говорить о морали, а не о логике. Но выражения «женская мораль» мне никогда слышать не доводилось.

– Так вы дарите её мне? – поинтересовался я.

– Да, – скромно ответили девушки, лукаво улыбаясь одними глазами.

– Пожалуй, я отнесу её моему коту, – высказал я своё практическое решение.

– Вот и хорошо! – заключили они и ушли.

Я остался наедине с пленницей – маленьким серым комочком, замершим в неподвижности. А поскольку рассматривать мышей с такого близкого расстояния мне до этого не приходилось, стал внимательно её изучать.

Так вот ты какая, мышка, героиня народных сказок и страшилок, коими родители щедро кормят своих детей! Совсем крохотная, симпатичная и несчастная. На героиню сказок ты и впрямь похожа: очень славная. И из такой-то крохи многовековая пропаганда слепила образ врага всего человечества! Но какая вражда может заключаться в этом милом, похожем на игрушку существе? Я готов поспорить на что угодно, у этих созданий и в мыслях никогда не было замышлять что-то против людей. Им вообще незнакомы понятия вражды, злобы и ненависти. Их просто оклеветали, и все поверили в эту клевету. Всё, что мыши делают, – лишь пытаются выжить в этом действительно кошмарном для них мире. Вот они-то в самом деле со всех сторон окружены врагами, которым могут противопоставить только свою плодовитость. Они живут в условиях непрекращающейся войны против них, тотального геноцида. Есть ли на Земле более несчастные существа, учитывая, что они всё-таки достаточно умны, чувствительны, да и детей рожают и вскармливают молоком, как и мы?

Весь вид узницы банки выражал ужас и полную безнадёжность. К еде она даже не думала притрагиваться. Каким же чудовищем должен я ей представляться! Вспомнился Гулливер в стране великанов. Физиономии последних виделись ему ужасными, сплошь изрытыми морщинами и неровностями. Наверное, даже лица молодых красавиц, поймавших несчастную, её глазам представляются совсем не такими нежными и гладкими, какими нахожу их я.

Видя меня сквозь стекло банки, мышка вся сжалась и замерла в какой-то неудобной позе, отставив в сторону одну заднюю лапку и подвернув под себя передние. Видимо, её лапки от этого затекли, но она и не думала принять позу поудобнее. Она была скована ужасом. Ужасом в чистом виде, без малейшей театральности, без дешёвых слёз, криков, упрёков, истерик, как это обычно бывает промеж людей. Мышка не умоляла меня о пощаде, не вопила истошным криком, а просто молчала в ожидании смерти. Она ни в чём не упрекала меня, не вопрошала: «Ты что, не понимаешь, монстр, что я тоже хочу жить? Что тебе даст моя смерть?» Она просто молча ожидала конца в нелепой позе, словно окаменелое изваяние.

Так каким же чудовищем надо быть, чтобы расправиться с этим крохотным несчастным существом?!

Мне отчётливо представился заключённый, которого вот-вот поведут на казнь. Стало не по себе. Пожалуй, я погорячился, решив отдать её коту. Надо её выпустить. Только куда? Если здесь, то жить ей останется три дня.

Тут я вспомнил, что в соседнем дворе есть помойка, около которой расположена бойлерная – столовая и жилище рядом. И направился туда, бережно неся банку.

По дороге мне попались две дворовые кошки, идущие поужинать к мусорным бакам. Они были грязные и пугливые. В другой раз я покормил бы их, но сейчас они показались мне страшными хищниками, словно я сам стал мышью.

Я отыскал небольшое отверстие в фундаменте бойлерной, снял крышку, и мышка пулей вылетела из банки в открывшееся перед ней убежище.

На душе полегчало. Остался, правда, один неразрешённый вопрос: сколько ещё этой бедолаге дадут пожить?

С того дня прошло порядком времени, но, когда я прохожу тем двором, голова сама поворачивается к бойлерной, в которой нашла спасение мышка из банки. И я с грустью и какой-то щемящей надеждой ищу глазами тот серый комочек. Понимаю, что это глупо, что моей мышки, наверное, давно уже нет, что даже если я и увижу мышь, то не смогу определить, та ли она или совсем другая. Понимаю, но всё равно поворачиваю голову и напряжённо смотрю. А сердце щемит. А на глаза накатываются слёзы. Наверное, образ узницы банки навсегда стал частью моей души. Мы ведь практически не знаем, что собой представляют наши души и что формирует их части. Может, мы не замечаем, ненавидим и убиваем именно то, что потребно нашей душе? Иначе откуда появилась во мне эта вселенская боль? Может, мы извели и уничтожили почти всё, что как раз и формирует наши души, и оттого стали такими чёрствыми, злыми и агрессивными? Вот ведь и я до этого случая был не таким. Эта маленькая мышка изменила меня. Своими крошечными размерами она пробудила во мне что-то большое и настоящее.