Я довернул корпус, и мой кулак уже летел в лицо Морозову, дабы превратить боярина в иллюстрацию детской сказки Мороз Сломанный Нос, но внезапно натолкнулся на выставленный противником ледяной щит. Лед был толщиной сантиметров в десять, не меньше, и я влупил по нему со всей дури, испытав при этом не самые приятные ощущения.

Есть пробитие.

Кулак разломал льдину на части, потеряв при этом большую часть импульса, так что Морозова по носу получилось только погладить. Но он не ожидал и этого, поэтому, видимо, не сообразил выкинуть какой-нибудь очередной фирменный кунштюк, невольно отшатнувшись назад. Я пнул его в живот, рассчитывая, что если он подсунет очередную льдину, жёсткий школьный ботинок смягчит для меня удар.

Однако, нового ледяного щита не обнаружилось, жесткое воткнулось в мягкое, и боярин, тихонько охнув, уселся на траву.

Лазарев поднимался с земли, потирая челюсть. Медведев держался рукой за ухо, которое краснело и распухало на глазах.

Не без определенной доли гордости я отметил, что все они до сих пор живы.

— Учителя из вас так себе, — сообщил я. — Или есть еще какие-то уроки, которые мне нужно усвоить?

— Ты дерешься нечестно, — сказал Морозов.

А трое на одного, это, видимо, в рамках джентльменских правил.

— Всегда, — согласился я.

— Я этого так не оставлю.

— Откровенно говоря, было бы лучше, если бы ты это так и оставил, — сказал я. — Потому что если ты продолжишь, я тоже продолжу, и рано или поздно нам придется поднять ставки, а такое обычно печально заканчивается.

— Что мне за дела до твоих печалей, Чапаев? — поинтересовался он.

Но я видел, что продолжать прямо сейчас они не готовы. Даже немного жаль, потому что я единственный стоял на ногах, и это давало мне определенное преимущество даже без Сокрушительного Пинка, которым я пока так и не воспользовался.

Мне пришлось напомнить себе, что сейчас я имею дело всего лишь с молодыми идиотами. Нельзя убивать людей только за то, что они молодые идиоты, потому что в таком случае у них не будет ни малейшего шанса повзрослеть и поумнеть. В конце концов, хотя я и сам не особенно в это верил, эта троица могла вырасти и стать достойными людьми, принести пользу каким-нибудь другим достойным людям, в конце концов, это же аристократия, будущие государственные мужи, соль земли местной и все такое.

Так что я не стал придумывать остроумного ответа, повернулся к ним спиной и ушел. Скорее всего, они попробуют отомстить, и, может быть, на этот раз будут действовать умнее, что, учитывая наличие у них сил, может сделать ситуацию еще опаснее, но это будет не сегодня.

А завтра… кто знает, что вообще может случиться до завтрашнего дня…

Последняя мысль оказалась пророческой. Я вернулся к учебному корпусу и сразу же наткнулся на профессора Олафссона, который поманил меня рукой.

— Пойдем со мной, юный ярл, — сказал он. Не помню, чтобы мы договаривались с ним о тренировке, но в моем положении с профессором лучше не спорить.

Он был в спортивном костюме, а из-за его плечей торчали обмотанные кожаными ремнями рукояти боевых топоров. Видимо, тех самых, из-за которых он и получил своё прозвище.

— Мне нужно переодеться, — сказал я.

— Не нужно, — сказал он, смерив меня взглядом. — В настоящем бою враг не даст тебе такой возможности, даже если ты о ней попросишь.

— Но это мой лучший костюм, — заметил я.

— Тогда тебе тем более не следует его снимать, — сказал он, и черт его знает, что именно он пытался этим сказать.

Я понял это чуть позже, когда мы миновали главный учебный корпус, прошли мимо жилых, обогнули спортивную площадку, углубились в разбитый вокруг гимназии парк и остановились около небольшого двухэтажного строения, сложенного из красного кирпича. Как я выяснил чуть позже, это была старая котельная, которой уже не пользовались.

Торбьорн отпер ржавую металлическую дверь и посторонился, предлагая мне честь войти первым. Пожав плечами, я сделал шаг в темноту, и, стоило мне переступить порог, как двухметровый викинг оказался у меня за спиной и прижал лезвие одного из топоров к моей шее.

А когда из царившей внутри небольшого внутреннего помещения тьмы выступил местный преподаватель атлетики, направив мне в лицо дуло здоровенного, судя по калибру, предназначенного для охоты на слонов, обреза, все стало окончательно ясно.

Похоже, мне не следовало снимать мой лучший костюм, потому что в нем меня и похоронят.

Несмотря на некоторую неоднозначность моего текущего положения, я остался спокоен и не потерял присутствия духа. Ну, просто потому, что это же был Виталик… Во всей множественной вселенной мне не встречался еще ни один Виталик, с которым нам бы не удалось найти общий язык.

Кроме того, я хорошо знал этого человека. Не конкретно этого, конечно, а вообще. Виталик был прагматиком и человеком действия. Если бы он хотел меня убить, он совершенно точно обошелся бы без демонстрации и угроз, и выстрелил бы в меня еще до того, как я вообще пойму какого черта тут происходит. Так что направленный в лицо дробовик я расценивал не столько как угрозу, сколько как приглашение к диалогу.

— Переговоры? — спросил я, но, разумеется, они этой шутки не поняли.

— Не делай резких движений, — сказал Виталик… ладно, Виталий. Это все-таки другая копия, так что надо делать между ними хоть какие-то различия. — Попытаешься дернуться — останешься без головы.

— Дышать-то хоть можно?

— Только неглубоко, — предупредил он.

— Предупреждаю, если это какой-то обучающий спецкурс, то я за него не доплачивал и не собираюсь.

Торбьорн плотнее прижал топор к моей шее, и я почувствовал, как лезвие разрезает кожу. Тонкая струйка крови побежала мне за воротник.

— Я на этой неделе уже брился, — сообщил я.

Торбьорн убрал топор и прикоснулся к моей шее какой-то штуковиной, похожей на индикаторную отвертку. Может это был какой-то магический артефакт или что-то вроде того, но ничего, кроме касания холодного металла, я не почувствовал.

— А вас там ученики, случайно, не заждались? — поинтересовался я.

— У меня сегодня занятий больше нет, — сказал Виталий.

— Это хорошо. Не хотелось бы стать причиной чьей-то неуспеваемости.

— Красный, — сказал Торбьорн.

— Ты уверен? Нет хотя бы какого-нибудь намека на желтизну? Или, быть может, оранжевый?

— Красный, — повторил Торбьорн. — Он чист.

— Вот же хрень, — нахмурился Виталий. — Это только усложняет дело.

Торбьорн протянул ему индикаторную отвертку, измазанную в моей крови. Рукоять, как и положено, была прозрачной, и в ее глубине светился ровный красный огонек.

— Да я тебе верю, — вздохнул Виталий. — Но было бы куда проще, если бы там оказался зеленый.

— Жизнь полна разочарований, ярл, — сказал Торбьорн, протискиваясь мимо меня и щелкая выключателем. В помещении сразу стало светлее, но уюта это не прибавило. Голые стены, бетонный пол, в углу свалены трубы и куча ржавой арматуры.

— Весьма точное описание, — согласился Виталий, наконец-то убирая обрез от моего лица. Но прятать его под одежду или прислонять к стене он не стал, так и держал в руке, намекая мне, что все еще не кончилось. — Что же ты стоишь, как неродной, Василий? Заходи, располагайся.

— Ага, — я сделал пару шагов вперед.

Торбьорн открыл неприметную дверь, за которой обнаружилась каморка с простым деревянным столом, несколькими стульями и закрытым на висячий замок оружейным шкафом. Викинг протиснулся внутрь и снова приглашающе махнул рукой. Я последовал за ним, Виталий втиснулся последним, закрыв за собой дверь. Поскольку все мы были парнишками не мелкими, в каморке сразу же стало тесно. Чтобы хоть как-то сэкономить пространство, мы расселись по стульям. Обрез Виталий положил на стол, накрыв рукоять правой рукой.

— Что ж, рассказывай.

— Какую именно историю ты хочешь услышать, о великий султан? — поинтересовался я.