Потому что ее нет.
Не мой мир, не моя женщина, но причиной ее смерти стала моя драка.
— Лечи, — сказал я Лазареву.
— Я не могу, — сказал он. — В смысле, тут лечением уже не поможешь. Она умерла.
— Я не хотел, — сказал Морозов. — Я ведь не хотел…
— И что нам теперь делать? — тонким голосом спросил Лазарев. — Что же нам теперь делать-то?
Бежать, подумал я. Но вслух ничего говорить не стал. Время для слов уже прошло.
Я почувствовал, как во мне поднимается холодная ярость, как в моих жилах вскипает кровь.
В какой-то короткий момент эти трое выглядели теми, кем были на самом деле. Просто мальчишками, возможно, избалованными, испорченными родительскими деньгами, положением в обществе, полученной по наследству силой, мальчишками, которые заигрались в жестокую игру, и, сами того не заметив, зашли в ней слишком далеко.
А потом, и это сразу же отразилось на их лицах, они стали принимать решения.
Медведев бросился в кусты, исчез среди веток, погрузившись в них, словно его никогда тут и не было. Лазарев предпринял еще одну попытку реанимации, беспомощно глядя на Морозова. В его глазах читалась обреченность, словно он уже представил все последствия, примерил их на себя и успел с ними смириться.
А сам Морозов вдруг принялся увеличиваться в размерах, обрастая ледяной броней. Он стал массивнее, сделался выше ростом, и теперь в его ладонях формировались уже не сосульки, а настоящие ледяные копья.
— Савва, не надо! — крикнул Лазарев.
Но Савву было уже не остановить. Он все для себя решил.
— Это все из-за него, — прошипел он, и морозный пар вырывался из его рта с каждым произнесенным словом. — Кроме того, нам не нужен свидетель.
От меня тоже валил пар. Сковывающий мои ноги лед растаял, и я снова чувствовал обе свои нижние конечности. Лед на крыльце превратился в лужу, вода ручейками стекала по ступенькам, словно на территории гимназии внезапно наступила долгожданная весна.
Сжав кулаки, я поднялся на ноги и неторопливо двинулся в сторону парнишки, который почему-то возомнил себя моим врагом.
Морозов, теперь уже больше напоминающий не человека, а оживший айсберг, метнул в меня ледяное копье. Я перехватил его в полете и отбросил в сторону. Он начал формировать следующее, потом что-то сообразил, стряхнул с руки куски льда и начал создавать здоровенный ледяной меч.
Двуручный, Торбьорну бы это наверняка понравилось.
Он взмахнул мечом, но на этот раз я не стал ни уворачиваться, ни уклоняться. Просто выставил перед собой руку, и меч переломился пополам.
Лица Саввы я не видел, оно было надежно скрыто под шлемом из льда. Он стал раза в два шире, чем был, раза в полтора выше. Удивительно, как этот оживший кусок Арктики вообще мог двигаться.
Но я готов отдать ему должное.
Он не дрогнул, не побежал, он стоял на месте, сжимая огромные ледяные кулаки и ждал меня.
— Вася, нет! — надо же, Лазарев таки знает, как меня зовут.
Не знаю, за кого он больше переживал, когда мы сошлись с его дружком. Вряд ли за меня…
Мы обменялись первой парой ударов, и после каждого от тяжелой фигуры Морозова отлетали куски льда. Он был огромен, силен, неповоротлив, но зато его броня самовосстанавливалась, становилась еще более массивной.
Я воспринял это, как вызов. Моя кровь бурлила, казалось, что мои кулаки раскалились докрасна, и когда они погружались в лед, из образовавшихся дыр вырывались струи пара, который вскоре поглотил место нашей схватки, закрыл его туманом войны. Краски померкли, доносящиеся снаружи звуки стали тише. Кажется, Лазарев продолжал что-то орать, призывая нас обоих остановиться, послышался стук шагов, еще какие-то крики. Я не обращал на них внимания. Я был сосредоточен на главной задаче.
Не знаю, сколько времени это заняло, но в какой-то момент броня перестала затягиваться после моих ударов, вода принялась ручьями стекать с тающей брони, и я выковырял Савву Морозова из ледяного панциря. Шлем упал с него сам, расколовшись на части, забрало хрустнуло под моей ногой. На лице Саввы было удивление, смешанное с яростью и испугом.
Из облаков пара вынырнули темные фигуры. Двое повисли у меня на плечах, еще двое схватили Морозова и попытались оттащить его в сторону. Они хотели лишить меня моей добычи.
Я стряхнул повисших на мне людей, отправив их обратно в туман. И с той стороны донесся сдавленный крик. Двое держали Морозова, но мне это было не нужно. Я аккуратно отлепил их, одного за другим, и уложил на асфальт. Больше они не сопротивлялись.
Когда до Морозова остался всего один шаг, в спину мне прилетели какие-то крючки с проводами. По проводам шел ток. Наверное, это что-то значило. Наверное, таким образом они пытались меня остановить.
Но они опоздали. Приди они чуть раньше, я позволил бы нас разнять, и этот вечер закончился бы как-нибудь по-другому. Может быть, дисциплинарной комиссией с полным разбором полетов, может быть, судом дворянской чести, или как это тут у них называется, и по итогам разбирательств Бенедикт Арнольдович наложил бы взыскание на нас обоих, а может быть, и вовсе отстранил бы от учебы, но тогда, по крайней мере, все остались бы живы.
Но сейчас я уже не хотел останавливаться.
С возрастом я отлично научился не делать того, что я не хочу.
Я сунул руку за спину, дотянулся до проводов и оборвал их. Кажется, кого-то это удивило. Удивило настолько, что он начал кричать.
А я сделал тот самый недостающий шаг, положил руки Морозову на голову, словно собирался притянуть его к себе и расцеловать в щеки, и свернул ему шею.
С удовлетворением я услышал сухой щелчок, с которым ломались шейные позвонки сына Воеводы Мороза, а потом позволил телу упасть в лужу воды, которая образовалась из его растаявшей брони.
