— Ни слуги, ни родные не знают о том, что я сделал, — сказал старикан. — И пусть так оно и будет дальше, пусть мой страшнейших грех, погубивший мою душу и обрекший ее на вечность мучений в аду, останется в тайне. Правду будем знать только мы с тобой, а всем остальным я объявлю о чудесном исцелении моего сына, ниспосланном нам в ответ на наши молитвы.

— А в это поверят? — поинтересовался я. — Боги, за редкими исключениями, глухи к подобным мольбам. Как и к любым другим мольбам в принципе.

— Что ты об этом знаешь, физрук? — нахмурился Иван Федорович. — Или ты из секты отрицателей?

— Я вообще не из вашего мира и не понимаю, о чем ты говоришь, — напомнил я. — А если уж честно, то я — научный атеист.

— Так ты не веришь в богов? — спросил он.

— Не особенно, — сказал я. — Когда-то они даже отвечали мне взаимностью.

А потом я их всех перебил. Ну, может быть, не всех, но большую часть. Тех, кто хоть что-то собой представлял.

Иван Федорович покачал головой.

— В этом вопросе мы с тобой никогда не сойдёмся.

— Это нормально, — сказал я. — Небольшие теологические разногласия не должны помешать разумным людям вместе достигать поставленных ими целей.

— Небольшие?

— Либо ты чрезмерно религиозен, настолько, что не можешь закрыть глаза на мое неверие, либо ты проклят за использование запрещенных темных ритуалов, — заметил я. — Это как раз та ситуация, в которой надо или крестик снять, или трусы надеть.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Много, — сказал я.

Это сложный вопрос, на который я предпочел бы не отвечать просто потому, что и сам не знаю ответа. В разных мирах, где мне довелось побывать ранее, время течет неодинаково, а путешествия во времени, случившиеся во вселенной хронокатаклизмов, окончательно все запутали. Тут не то, что количество лет, тут точную хронологию-то не отследишь.

— А все же? — не сдавался Иван Федорович.

— А сколько тебе?

— Семьдесят восемь.

— Я бы столько не дал. Максимум, семьдесят семь. И я в любом случае старше.

— Наверное, у нас ничего не получится, — засомневался он.

— Может, и нет, но мы все равно попробуем, — сказал я, стараясь его успокоить. Получилось, как по мне, не слишком удачно. — С чего предлагаешь начать?

— Пару недель ты пробудешь здесь, в нашем родовом имении, — сказал он. — Точнее, в том, что от него осталось. За это время я успею подготовить легенду о твоем выздоровлении и введу тебя в курс дела. По истечении этого срока тебе придется вернуться в школу.

— Я уже очень давно не преподавал, — машинально сказал я. — Хотя, думаю, смогу вспомнить пару педагогических приемов.

— При чем тут это? — с удивлением спросил Иван Федорович. — Я не совсем понимаю, кем ты был раньше, но теперь ты в теле моего сына, а ему восемнадцать лет, и он учится в выпускном классе императорского лицея.

— И какое это имеет отношение ко мне и нашим планам?

— Ты сейчас занимаешь тело моего сына, а ему восемнадцать… — начал повторять он.

Я прервал его взмахом руки.

— Допустим. Но зачем мне возвращаться в школу?

На его лице появилось выражение искреннего недоумения.

— А как еще?

— Ты хочешь, чтобы я сокрушил врагов и что-то там сделал с вашей империей, — сказал я. — Как это соотносится с необходимостью ходить в школу? Когда мне врагов сокрушать-то, на переменах? Немного посокрушал супостатов, а потом пошел контрольную по математике писать?

— Но ты еще не готов к решительным действиям.

— Возможно, но вряд ли меня этому в школе научат, — сказал я. — Давай лучше ты мне укажешь на первоочередных врагов, и мы вместе подумаем, что с ними можно сделать. То есть, понятно, что. Сокрушить. Подумаем о том, как.

— Неужели ты думаешь, что я переставал об этом размышлять хотя бы на минуту с тех пор, как они совершили первое покушение на моего сына?

— А, то есть это еще и не первое? — уточнил я. — И когда было первое?

— Шестнадцать лет назад, когда ты… он был совсем маленьким. Но тогда нам повезло. С тех пор были и другие попытки.

— Много?

— Доподлинно я знаю о четырех. Пять, если считать с последней, которая почти удалась.

— И что ты предпринял за эти шестнадцать лет?

Он промолчал, и вид у него сделался донельзя виноватый. Что ж, похоже, минут десять назад я его переоценил.

— Ты ничего не сделал, — констатировал я.

— Я — старый солдат и член Совета Князей Империи, — сказал он, камнем роняя каждое слово. — Я хотел сделать все по закону, а не отвечать подлым ворам и убийцам их же монетой, не желал опускаться на их уровень. Возможно, в этом и заключалась моя ошибка.

Возможно? Только возможно?

Старый дурак делал все по правилам и пытался выиграть войну руками в белых перчатках, но так не бывает. Я часто видел исполненных благими намерениями людей и то, к чему эти благие намерения их в конце концов приводили.

Возможно, я и сам когда-то таким был, но мне всегда казалось, что возраст и жизненный опыт избавляют людей от подобных заблуждений. Похоже, что не всех.

Но высказывать все это семидесятивосьмилетнему старикану, недавно потерявшему сына, я не стал. Дипломатия никогда не была моей сильной стороной, но я все же понимал, когда следует заткнуться.

— Наши враги хитры и коварны, — сказал Иван Федорович. — Я так и не смог собрать доказательства, которых хватило бы для императорского суда.

— Суд просто так называется или у вас всеми тяжбами занимается сам монарх? — полюбопытствовал я. У меня был только один знакомый император, и он подобной фигней не страдал, делегировав большую часть своих обязанностей придворным, и только осуществлял общий контроль, и его государственная машина работала, как часы.

Впрочем, у Кевина на момент нашего с ним знакомства уже был тысячелетний опыт правления, которым вряд ли может похвастаться кто-то из местных самодержцев. Может на заре карьеры и он допускал ошибки.

— Кто еще может разобрать дело между князьями? — удивился Иван Федорович.

Ну да, логично, он князь и враги у него тоже соответствующие, с текущей по жилам голубой кровью.

— И какова фамилия вражеского рода? — поинтересовался я.

— Князья Друцкие.

— Что вы с ними не поделили?

— Наша вражда своими корнями уходит во глубину веков…

— То есть, ты даже не помнишь?

— Но на этом древе постоянно произрастают новые ветки, — вздохнул он. — Сейчас наиболее актуальным является территориальный спор относительно небольшого луга, находящегося на самой границе моих имений. Ссылаясь на карты позапрошлого века, Друцкие утверждают, что этот луг принадлежит им.

— Только утверждают?

— К сожалению, нет. Их гвардейцы при поддержке наемных бандитов заняли спорную территорию и не пускают туда моих людей. Разумеется, я подал иск в земской арбитраж, но все судьи куплены Друцкими и процесс тянется уже восемь лет без всякой надежды на вынесение хоть какого-нибудь решения. И все эти годы Друцкие продолжают удерживать мои земли, а у нашего рода нет достаточного количества ресурсов, чтобы вернуть их силой.

— Это какие-то особо плодородные земли или что-то вроде того? — спросил я, пытаясь понять, как можно было устроить весь этот сыр-бор из-за одного клочка территории.

— Вроде того, — согласился Иван Федорович. — На этом лугу находится Разлом.

— Разлом чего?

— Просто Разлом. Это трещина в границе между мирами, проход в иную реальность, который открывается каждые полтора месяца.

Описание звучало довольно непривлекательно. Из своего опыта я бы скорее предположил, что в трещинах между мирами нет ничего хорошего, потому что через них, как правило, лезет всякая мерзость. В Мирах Бесконечной Войны это было бы идеальным местом, чтобы качаться, но жить рядом с такой штуковиной точно никто бы не захотел.

— В чем его ценность? — спросил я.

— Друцкие постоянно отправляют в Разлом экспедиции, которые возвращаются с ценными минералами, на основе которых они создают свои артефакты.