Мы падаем на диван вместе, переплетённые, мокрые от пота, с бешено колотящимися сердцами. Я утыкаюсь носом в её волосы и не могу перестать улыбаться.

— Ты даже не представляешь, что со мной творишь, принцесса, — выдыхаю я ей в висок. — Я без тебя уже не могу.

Ева прижимается ко мне ещё сильнее, и в её шёпоте слышится то, ради чего я готов сжечь весь мир:

— А я и не хочу, чтобы ты мог. Можно я и сегодня останусь у тебя?

— Малыш, да хоть переезжай ко мне, я только за.

После ещё одного страстного захода мы приводим себя в порядок салфетками. Я уже планирую закончить фотосессию, но всё-таки одна безумная мысль не даёт мне покоя.

— Ева, вернись, пожалуйста, в зону, я хочу ещё тебя поснимать.

Ева уже надела бельё и пыталась как раз привести волосы в порядок.

— Саша, ну ты чего? Глянь на меня, куда мне сниматься?

— Вот я как раз и смотрю. Давай, малыш, у нас ещё есть время.

Ева нехотя идёт в зону, при этом пытается прихватить свою одежду. Я пальцем показываю, мол: «ну-ну». Принцесса улыбается, а у меня в груди тепло разливается. Как приятно смотреть на неё счастливую. Разве есть что-то более прекрасное? Думаю, вряд ли.

Я фиксирую фотоаппарат на штатив, выбираю программу произвольного фото с периодичностью десять секунд и иду к Еве.

— У нас будет парная фотосессия.

— Правда? Это же здорово.

Я ставлю таймер, щёлкает первый кадр — и мы оба будто попадаем в игру, в новый мир, где есть только мы двое.

Сначала всё невинно: я обнимаю Еву сзади, прижимаю её к себе, чувствую, как дрожит её спина. Её волосы пахнут сладко, и я зарываюсь носом в них, пока фотоаппарат тихо фиксирует каждую секунду. Она улыбается, кусает губу, смущается — и это сводит меня с ума сильнее, чем любая откровенность.

— Саша, ты меня дразнишь, — шепчет она, а я лишь плотнее прижимаю её к себе.

Щёлк.

Я кладу ладони ей на бёдра, медленно поднимаюсь выше, фиксируя её тело, будто хочу вырезать этот момент в памяти.

Щёлк.

Она поворачивает голову, и наши губы соединяются в поцелуе. Горячем, настоящем, с жадностью, будто мы боялись, что завтра это отнимут.

Щёлк.

Я чувствую, что теряю контроль. Снимаю с неё верх белья, и она не сопротивляется — только прижимается ко мне сильнее. Мои ладони накрывают её грудь, и я вижу в объективе, как она смотрит на меня полубоком, с таким блеском в глазах, что я готов преклониться.

Щёлк.

Она смеётся, звонко, искренне, когда моя рука скользит ниже, под ткань. И в этот миг я понимаю: фотоаппарат снял её настоящую. Не модель. Не красивую картинку. А Еву — живую, настоящую, мою.

Щёлк.

Мы уже не позируем. Мы смеёмся, целуемся, рвём друг на друге остатки одежды, забыв, что нас снимает техника. Но именно в этом и есть магия — она запечатлевает нас счастливыми. Сумасшедшими. Настоящими.

И уж когда Ева опускается передо мной на колени и берёт член в руку, я не то что о камере забываю — я о существовании всего мира забываю. Она медленно открывает рот, достаёт язык и проходит им по головке.

— Малыш… — хочу ей что-то сказать, но, увы, теряю связывающую нить диалога.

— Тс-с, — тихо говорит она, — я сама хочу.

Что ж, когда она так смотрит в глаза, то есть ли у меня хоть малейший шанс попробовать её остановить? Да его никогда и не было. Я, если честно, даже не мечтал пока об этом. А тут — она сама.

Её губы смыкаются вокруг головки и втягивают весь член в себя. А секунду спустя слышатся хлопающие звуки из её рта. То, что она неопытная и не умеет, ничего не говорит. Да и не ощущаю я этого. А вот удовольствие… Я готов выть от восторга.

— Боже, принцесса, ты убьёшь меня сегодня… Ахах…

Мои пальцы путаются в её волосах, а глаза закрываются от удовольствия. Но я не даю себе кончить. Подхватываю принцессу и прямо в зоне укладываю.

И когда вхожу в неё до упора, Ева выгибается, обвивает меня ногами и стонет в губы, а фотоаппарат продолжает безмолвно щёлкать, фиксируя каждый наш вздох, каждый взгляд, каждую тень от света.

И я вдруг понимаю: эти кадры — самые ценные в моей жизни. Потому что они — не о сексе. Они о любви. О нашей любви.

Домой возвращаться не хотелось. Слишком много эмоций было сегодня — от фотосессии, от Евы, от её смеха и её стонов. Но всё же пришлось. Тело требовало душа, а разум — хотя бы небольшого отдыха.

Ева вошла в квартиру первой, сбросила обувь и тут же повернулась ко мне:

— А давай приготовим ужин вместе?

Она выглядела так, будто и правда хотела чего-то простого, домашнего. Я не мог отказать.

На кухне мы устроили настоящий хаос. Ева нарезала овощи, я пытался поджарить курицу, но половину приправы она зачем-то высыпала мне на футболку. Мы смеялись так, что живот сводило, швырялись кусочками хлеба и помидоров, а в итоге вся готовка превратилась в игру: то я подкрадывался и целовал её шею, то она, визжа, убегала от моих рук, пока я не прижимал её к столешнице.

— Саша, еда же сгорит! — пыталась возмутиться она, но сама тут же тянулась к моим губам.

— Да плевать, — отвечал я, и мы снова срывались в поцелуй.

Курица, конечно, подгорела. Но ужин всё равно оказался вкусным. Потому что мы ели его с одного блюда, сидя на столе, смеясь и поддразнивая друг друга. Ева облизала с пальцев соус, и у меня просто сорвало крышу. Я поднял её на руки и утащил в спальню, где уж точно никакой ужин нас не отвлёк.

Секс после смеха — особенный. Нежный и бешеный одновременно. Она смеялась сквозь поцелуи, а потом вдруг стонала так, будто отдавала мне всю себя. Я держал её крепко, словно боялся, что она исчезнет.

Когда мы вымотались окончательно, Ева ненадолго уснула. Я не посмел её будить. И так, бедная, столько переживала за эти сутки. Дай бог, хоть ноги свести сможет. Я хоть и старался нежным быть, но срывало по полной. Потому что давно мечтал об этом. Давно хотел. Ничего и никого в мире я не хотел так, как Еву Высотникову. Которую в самом начале я считал своим врагом.

Ох и придурок я был. Месть и злость затмили мой разум. Я не видел ни добра, ни зла. Одна черта, за которой я видел обрыв. И намеренно шёл к нему. Тогда мне казалось, что боль меня лечит. Что я уже никогда не познаю удовольствия и тем более любви. Взаимности не познаю. Но она... Она открыла дверь в моё закрытое сердце. Как она это смогла сделать, я не знаю. Но без ключей, без наглости, без снесённых с ноги дверей, она просто в него вошла. Тихо, без пафоса, притворства и лжи.

Я просто раньше не знал, что так бывает.

И пока она сладко спит на моей груди, я трогаю её кожу и схожу с ума. В очередной раз. И сколько ещё таких дней будет, я не знаю. Но надеюсь — до старости уж точно.

Уже поздно вечером я глянул на часы и улыбнулся.

— Собирайся, малышка.

— Куда? — Ева прищурилась подозрительно.

— Увидишь. Доверишься мне?

— Ещё спрашиваешь.

Через двадцать минут мы были на моём байке. Ева в куртке, шлем на голове, её руки обвивают меня за талию. Чувствовать её дыхание у себя за спиной было почти так же приятно, как видеть её глаза напротив.

Я вёл её туда, где шум, адреналин и свобода смешивались в один пьянящий коктейль — на ночные гонки.

Когда мы подъехали, воздух уже гудел от рёва моторов. Фары мотоциклов и машин разрезали темноту, толпа гудела, кто-то спорил, кто-то ставил деньги. Атмосфера была электрическая.

— Саша… — Ева ошарашенно смотрела по сторонам, глаза сияли. — Это всё реально?

— Добро пожаловать в мой мир, принцесса, — сказал я, помогая ей слезть с байка.

Я видел, как она загорается. В ней проснулась та же жажда жизни, что и во мне. Её сердце билось так же быстро, как и моё, когда я вёл её через толпу к линии старта. Люди здоровались со мной, хлопали по плечу, кто-то кидал завистливые взгляды на Еву. А она держала меня за руку так крепко, будто боялась потеряться.

— Ты гоняешься? — спросила она с волнением, заглушая шум.