Собранные грибы в большинстве своём засолил, но часть пришлось оставить сушиться. Разложил на тёплой чугунной печке, с намерением выложить под солнце на следующий день. Заснул, как обычно, почти мгновенно, зато и проснулся пораньше. Впервые за несколько дней побрился, проклиная жёсткую заточку бритвы «Нева», давно забытую за двух-трёхслойными лезвиями двадцать первого века. Но сдержался, даже ни разу не выругался, протирая чисто выбритое лицо одеколоном «Лесной». Всё, как полвека назад по течению своей бывшей жизни, как бы это сумасшедше не выглядело. После лёгкого завтрака жареной картошкой, запитого травяным отваром, я проверил морду.

Вытащил двух небольших налимов, почистил их, чтобы заново установить свою плетёную ловушку. Рыбу положил в кастрюлю с соляным рассолом. Тут и время подошло отправляться в Осиновку. Обильная роса радовала солнечным днём, но оставляла на траве чёткий след от сапог. Чтобы скрыть своё место ночлега, пришлось опять большую часть пути до села пройти по лесу. В него я зашёл с другого края, неспешно прогулялся по селению, высматривая фельдшерский пункт, деревенский базарчик, машинно-тракторную мастерскую. Туда как раз зашёл, полюбовался неспешным ремонтом техники, которую удалось спасти от разрушения после посевной. Близилась уборочная страда, но слесари вкупе с водителями работали неторопливо, чувствовались настроения восьмидесятых годов, когда горожан уже начали привлекать не только к уборке урожая, но и покосам сена, причём до выпадения первого снега.

Маразм в партийных кругах крепчал, крестьяне на это отвечали полным пофигизмом. В нашем регионе и раньше зерновых культур сеяли мало, к середине восьмидесятых посевы сошли на нет. Остались бескрайные картофельные поля и кукуруза, высаженная на силос. Картофель собирали инженеры и студенты, кукуруза особых хлопот не доставляла. Скосил в кузов самосвала, да вывалил в силосную яму. Вот и вся технология, ни солому в стога не собирать, ни зерно обрабатывать, сушить, молоть и так далее, не надо. Всё меньше работы колхозникам, можно заняться своим хозяйством, да и будущее своё они видели почти исключительно в городе.

Так и разъехались добрые хозяева из деревень ещё в семидесятые годы, когда начали всем паспорта выдавать. Не каждому нравится круглый год ходить в сапогах, да жить без выходных, вставая в субботу и воскресенье с раннего утра на кормёжку скотины. Ладно бы своей, а то колхозной, где за трудодни получали зарплату меньше городской уборщицы. Вот и оставались в деревнях старики, привыкшие к такой жизни, да лентяи с пьяницами, которым плевать на работу, была бы брага с самогоном. Или одинокие бабы, вдовы этих пьяниц, которым не светила работа и квартира в городе. Здесь, в деревне, хоть хозяйство имеется, а где в городе жить? В общежитии, в комнате на четверых, с уборной и кухней в конце коридора? С пьяными ежевечерне соседями, норовящими изнасиловать каждый день? Детей куда девать?

Так и оставались на селе, как говорится, неперспективные. Старики либо одинокие женщины, да пьянь беспросветная. Хотя именно деревенские жители смогут прожить голодные девяностые годы без потери личности. Не то что опустившиеся инженеры, целыми семьями уходившими побираться на свалки, чтобы умирать от болезней и продавать квартиры, становясь бомжами. Да что там инженеры, слесари и токари высоких разрядов уходили жить в пещеры, выкопанные в обрывистых камских берегах, чтобы жить выловленной рыбой, часть которой будут продавать при удаче. Чем будут заниматься, чтобы выжить, их жёны и дочери, брошенные в городе, нетрудно догадаться.

Но эти времена ещё впереди, пока мне предстояло дожить до девяностых, когда про меня все забудут. Протянуть хотя бы пару лет до Меченого, когда покатится под откос страна и милиция вместе с ней. Будут жить одним днём, в надежде на выплаченную вовремя зарплату, забыв про старые преступления и розыск преступников прошлых лет. Помнится, для улучшения показателей, в середине девяностых годов, я прекратил десятка два или три безнадёжных розыскных дел по надуманным мотивам с полного согласия прокурора, который тоже заинтересован в показателях работы милиции. Но, отбросив эти воспоминания, я поинтересовался у работяг колхозной мастерской:

— Где у вас главный? В правлении или здесь?

Меня не послали на три буквы только потому, что я включил образ казённого человека с большими полномочиями. Стоял с прямой спиной, на моих собеседников смотрел так, словно подозревал их в кражах всего колхозного имущества. Впрочем, это было почти правдой, семьдесят процентов украденных запчастей уносят именно эти работяги, по пути домой. Как гласит любимая поговорка рабочих в эти годы — на работе ты не гость, укради хотя бы гвоздь!

— Здесь, на втором этаже, — махнул рукой один из слесарей в сторону единственного на территории двухэтажного здания. Туда я и направился, поднялся на указанный этаж и зашёл в единственный открытый кабинет. За столом сидел мрачный руководитель, чей облик был практически списан со старых советских кинофильмов. Только галстука не хватало, да парторга по правую руку.

— Добрый день, слесари не нужны? Хотя бы на зиму, если сработаемся, останусь насовсем. — Я уверенно уселся за приставной стол и взглянул на руководителя, замершего от моих слов.

— Привет, а ты откуда такой наглый? — отошёл от моих слов мужчина.

— Из соседнего городка, развёлся с женой, квартиру потерял, ищу, где перезимовать можно. Слесарить смогу, водительских прав нет. Мне бы квартирку, хоть небольшую, да зарплату постоянную. Тогда прямо завтра на работу выйду.

Собеседник задумался, вполне его понимаю, квартир в его распоряжении нет, придётся договариваться с председателем сельсовета. Надо ли ему такую мороку?

— Судимый? — Вполне естественный вопрос, в эти времена три четверти людей без жилья сплошь судимые.

— Нет, — с чистой совестью ответил я, приговор мне так и не вынесли, официально судимым я не считаюсь.

— Запойный? — Второй насущный вопрос для местного руководителя, пожалуй, более опасный, чем про судимость.

— Нет, спортом занимаюсь. Смотрите. — Я без стеснения отжался на одной руке десяток раз и сел обратно на стул, не запыхавшись.

— Чего ты при таких талантах в городе не остался? — Уже действительно заинтересовался начальник мастерской.

— Жить в общаге не хочу, с бывшей встречаться не желаю, а город у нас маленький. Ещё трудовую книжку потерял, может и жена при разводе изорвала вместе с военным билетом. Без этого ни прописаться, ни на работу устроиться в городе невозможно. У вас с этим делом проще, хотя бы временно, на девять месяцев, до следующего лета. — Пожал я плечами, выкладывая все свои проблемы кучей, чтобы начальник МТС сразу знал мои недостатки, разговаривая с председателем сельсовета или колхоза.

— Хорошо, приходи через неделю, в понедельник, посмотрим, что получится. — После некоторого молчания отозвался начальник и на прощанье пожал мне руку.

Рукопожатие несколько обнадёжило, крепкое и сухое. Попрощавшись, я продолжил изучение Осиновки. В аптечный пункт заходить не стал, как и в пустующую школу. Зато к трём бабкам под немудрёным навесом на площади у здания местного начальства подошёл. Купил вожделенную банку с топлёным маслом, спросил о туеске литров на двадцать, увы, бесполезно. Дальше уже оставались два знакомых магазина. Продавщица продуктового отдела скучала в одиночестве, утренние покупатели уже разошлись. При виде меня чисто выбритого и улыбающегося машинально подтянулась, принимая боевой вид.

Я привычно поздоровался и попросил взвесить четыре килограмма пшённой крупы, она была самой дешёвой, по двадцать восемь копеек за килограмм. Мне пшённая каша нравилась с молодости, как ни странно для многих моих знакомых. Продавщица принялась ножом разрезать нитки зашитого небольшого полотняного мешка и пластанула по своей ладони, видимо, в мыслях уже выходила за меня замуж. Кровь хлынула струёй, порез оказался длинным, через всю ладонь. Женщина ещё ничего не поняла и стояла на месте, глядя на появившуюся кровь. Я перепрыгнул через прилавок и зажал руками её рану. Затем забормотал что-то непонятное, мысленно закрывая рану и сращивая края разреза.