Костёр нехотя, но всё же начал разгораться, шипя и потрескивая сырыми дровами. Пламя постепенно поднялось выше, сначала осветило ближайшие камни, затем добралось до стен пещеры и наконец начало выхватывать из темноты людей, которые до этого почти полностью сливались с окружающим мраком. И тишина: все смотрели на меня, причём не на Кана, не на Вела, возившегося с костром, и даже не на мёртвых проклятых, а именно на меня и на костяной топор, который я всё ещё держал в руках.

По лицам людей я видел страх — у кого-то откровенный и совершенно неприкрытый, у кого-то едва заметный, но от этого не менее настоящий. Несколько человек даже невольно отодвинулись ближе к стенам, словно хотели увеличить расстояние между собой и мной. Я уже собирался что-нибудь сказать, чтобы хоть немного разрядить обстановку, когда в этот самый момент пламя костра вдруг полыхнуло особенно ярко. Видимо, Вел подсыпал в огонь немного огненного порошка, чтобы мокрые дрова быстрее разгорелись, и вспышка получилась настолько резкой, что на несколько мгновений вся пещера буквально утонула в ярком свете.

И почти одновременно с этой вспышкой снаружи грохнул гром. Не просто раскатился где-то далеко над горами, а ударил совсем рядом, такой мощной волной, что задрожали каменные стены и пол под ногами, а гул, отразившись от сводов, прокатился по пещере и ещё несколько секунд гулял где-то в её глубине. Я невольно замер, глядя на искаженные в страхе лица этих людей.

Ну надо же…

Если бы я специально всё это устраивал, лучше бы всё равно не получилось. Вспышка огня, удар грома, напряжённая тишина людей — и я, странный пацан с шаманскими амулетами и волчьими клыками на шее, стою посреди пещеры с жутким топором Яра в руках.

Самое обычное совпадение.

Я это прекрасно понимал и никакой мистики в происходящем не видел, но со стороны всё выглядело настолько впечатляюще, что даже мне оставалось только мысленно признать очевидное: природа будто сама решила подыграть происходящему. Словно дух огня и дух неба одновременно заметили момент, когда оружие смерти перешло к новому хозяину, и решили поставить под этим событием свою собственную печать.

Вот только попробуй теперь объяснить им, что всё это случайность…

И именно тогда я почувствовал тепло.

Совсем лёгкое, почти незаметное. Оно будто бы прошло по костяной рукояти, которой я держал топор, и осторожно коснулось ладоней.

Я невольно крепче сжал пальцы.

Тепло не исчезло.

Наоборот, словно мягкая волна прошла от ладоней вверх по рукам, прокатилась по плечам и дальше растеклась по всему телу, оставив после себя странное ощущение, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

Я опустил взгляд на топор.

Нет.

Я почти физически заставил себя отмахнуться от первой мысли.

Показалось.

Наверняка просто нагрелась рукоять. Или мои ладони согрелись. Или я слишком долго держал холодную кость и теперь почувствовал обычное возвращение тепла.

Причин можно придумать сколько угодно.

А вот душа в топоре…

Нет.

Это уже слишком.

Я был человеком из другого мира. Современного. Я был врачом и привык сначала искать нормальное объяснение происходящему, а уже потом, если ничего другого не оставалось, думать о чём-нибудь необычном. Я видел смерть, видел людей, которые находились между жизнью и смертью, видел вещи, которые со стороны могли показаться настоящим чудом, но никогда не замечал в медицинской книжке отдельной графы для духов, душ и одушевлённых топоров.

Оружие не может быть живым.

И почему-то я вспомнил деда Афонасия из деревни. Он тоже любил объяснять всё простыми словами и как-то раз, когда я ещё пацаном возился с молотком, умудрился пришибить себе палец и со злостью швырнул инструмент в кусты, посмотрел на меня и сказал:

«Молоток, Егорка, он сам по себе ни хороший и ни плохой. Это всего лишь инструмент. Им можно дом построить, а можно человеку голову пробить и жизнь отнять. А как его применить — зависит только от того, в чьих руках он окажется».

Тогда его фраза показалась мне слишком заумной и даже немного бесячей. А сейчас я вдруг понял, насколько точно дед Афонасий всё тогда сформулировал. Топор действительно был всего лишь инструментом, и только тот, кто держал его в руках, решал, для чего именно он будет использоваться.

Да, им убивали людей. Возможно, очень многих. Возможно, именно этим лезвием Яр когда-то пролил столько крови, что для здешних людей оно стало символом смерти. Но сам по себе топор ничего не решал. Он не выбирал, кого убить, не отдавал приказов и не решал, что считать добром или злом.

Решал тот, кто держал его в руках.

Я медленно обвёл всех людей взглядом. Они всё ещё молчали, не решаясь ни заговорить, ни поднять головы, и от этой тишины становилось даже немного жутко. Я снова перевёл взгляд на костяное лезвие и окончательно понял, что не собираюсь отдавать этот топор Кану, забрасывать его где-нибудь в угол или избавляться от него при первой же возможности.

Нет. Раз уж он достался мне, значит, я оставлю его себе.

Не потому, что хотел стать похожим на Яра. Просто теперь я понимал, что этот топор станет таким, каким сделаю его я.

Я принял его не только руками, но и как часть той ответственности, которая теперь вместе с ним легла на мои плечи.

И в этот момент по костяной рукояти снова прошла мягкая волна тепла. Она коснулась моей ладони и тут же исчезла, но ощущение было настолько отчётливым, что я на несколько секунд перестал дышать.

Только не говори мне, что ты действительно живой…

Ответа, конечно, не последовало.

Но почему-то мне казалось, что никаких дополнительных слов и не требовалось. Я принял топор, а топор, похоже, принял меня. Ну и отлично. Теперь оставалось заняться куда более насущными делами: осмотреть всё это человеческое богатство, которое внезапно свалилось мне на голову, понять, кто в каком состоянии находится и смогут ли все добраться до нашей пещеры своими ногами или кого-то всё-таки придётся тащить на носилках.

Кроме того, меня не отпускал ещё один вопрос, и он был куда неприятнее. Чем всё это время питались пленники? Неужели их действительно кормили человеческим мясом вместе с проклятыми или они ели что-то отдельно? А если отдельно, то откуда бралась еда, если сами проклятые, судя по рассказам Кана, толком не умели охотиться на зверей? Они сами добывали себе пропитание? Или полулюди всё-таки обеспечивали своих пленников едой, добытой во время набегов на другие стоянки?

Я шагнул вперед и только теперь начал замечать то, что сначала ускользнуло от моего внимания.

Многие из них были беременны. У одной живот только начинал округляться, у другой беременность уже была хорошо заметна, а несколько женщин выглядели так, будто рожать им совсем скоро. Рядом сидели дети разного возраста — от совсем маленьких, которых матери держали на руках, до тех, кто уже вполне самостоятельно ходил и теперь испуганно жался к взрослым.

Один грудничок тихо заплакал, и женщина тут же прижала его к груди, пытаясь успокоить. Я невольно задержал на них взгляд, а потом снова посмотрел на остальных женщин и детей, и внутри у меня всё неприятно сжалось.

Вот же чёртов осеменитель… Или это вообще не его дети?

— Твою ж мать, растудыть в коромысло-качель, — тихо выругался я, понимая, что, во-первых, у меня просто не поднимется рука на этих женщин и детей, даже если выяснится, что они действительно ели человечину, а во-вторых…

…это же сколько родов мне теперь предстоит принять?

И только теперь начал по-настоящему осознавать масштаб происходящего. Почти три десятка человек. Почти три десятка голодных, измученных людей, среди которых были дети, младенцы и беременные женщины, которым в ближайшее время понадобится моя помощь. И тут в памяти всплыли слова Кана: «Их там много».

Ага… Много.

Теперь я понял, что он имел в виду. Не «много» в том смысле, в каком я обычно воспринимал это слово, а просто дохрена. Дохрена людей, которых теперь нужно накормить, отогреть, осмотреть, а кого-то ещё и на себе до нашей пещеры дотащить.