По дороге домой я смотрела на витрины так невнимательно, что едва не прошла мимо кареты, хотя Томас ждал возле открытой дверцы. Адриан остановил меня за локоть и спросил, о чём я думаю, а я призналась, что представляю Малкольма с бабушкиной работой в руках и от этого мне трудно дышать ровно. Граф ответил, что разделяет мою злость, но не хочет, чтобы я провела весь день в разговоре с человеком, которого рядом нет, после чего предложил купить что-нибудь к обещанному завтрашнему чаю.

Мы вошли в маленькую пекарню возле моста, и продавщица поинтересовалась только тем, предпочитаем ли мы тмин или корицу. Адриан посмотрел на меня с такой серьёзностью, будто от ответа зависело гораздо больше, чем покупка булочек, а я выбрала оба вида, потому что не собиралась ещё и здесь соглашаться на ограничение. Выйдя, я поймала себя на том, что улыбаюсь пакету в его руке, и мне стало легче от существования радости, которую не требовалось оправдывать перед Хоторном.

Дома нас ждала Эдит, укутанная в дорожную шаль и явно недовольная стулом, который предложила ей экономка. Рядом стояли её саквояж и корзинка с собственной работой, а Мэйзи успела принести горячую воду, сухие чулки и тарелку супа, словно принимала родную тётю. Увидев меня, Эдит велела сначала снять мокрую накидку, а уже потом рассказывать, что королевские хранители сделали с приличным узором.

— Я не везла с собой кота только потому, что ему нечего сказать совету, — объявила она, когда мы устроились у камина. — Соседка обещала кормить его, пока я объясняю здесь взрослым мужчинам, почему замкнутую петлю нельзя распускать приказом. Показывай свои записи, девочка, но если ты сегодня работала с серебром без меня, сначала расскажи это, чтобы я не тратила силы на неправильную сердитость.

Я заверила её, что соблюдала запрет, и разложила сделанные карандашом копии, оставив бабушкину тетрадь открытой на странице с двумя концами. Эдит долго сравнивала изображение из собрания с домашним рисунком, потом взяла обычную нить из моей корзины и показала, как соединялся переход перед последним рядом. Когда она дошла до пустого места, то остановилась и попросила Фенвика позвать нас, как только он закончит осмотр Адриана, потому что теперь разговор касался самой раны.

Врач пришёл с графом через полчаса и принёс свои старые записи о стреле, рядом с которыми особенно резко выделялась опись королевского образца. Эдит объяснила, что домашнее удержание и закреплённая в ране петля могли пользоваться одним способом поворота нити, хотя служили разным частям принуждения. Мы сняли распоряжение с дома и разорвали внешнюю связь, но серебряный след в плече всё ещё складывался в закрытый ряд, который при движении тянул повреждённую ткань обратно к себе.

— Поэтому ему легче у дверей и хуже, когда он поднимает руку, — сказала я, глядя на Адриана, который слушал слишком неподвижно. — Я думала, после разрушения рамы оставалась только старая рана, и боялась признаться, что не понимаю, почему боль иногда возвращается так резко. Если петля больше не соединена с чужой волей, почему она не распускается сама, когда ей нечего удерживать?

— Потому что туго затянутый узел остаётся тугим, даже если отпустить верёвку, — ответила Эдит, положив обычную нить поперёк рисунка. — Твоё первое покрывало давало ему свободный участок, куда уходило напряжение, а в подвале вы убрали чужое натяжение и открыли дом, это была другая работа. Здесь нужен исходный переход до затягивания, и последняя нить покажет, в какую сторону возвращать каждую петлю, чтобы не тянуть вместе с ней живое плечо.

Фенвик попросил не превращать это объяснение в обещание полного исцеления, потому что старое повреждение тканей никуда не исчезало. Эдит согласилась, заметив, что плетение должно освободить рану от продолжающегося воздействия, а не заставить тело забыть всё, что с ним случилось. Адриан впервые за вечер расслабил левую кисть, и я поняла, что возможность жить без чужой команды значила для него больше, чем право надеяться на безупречное здоровье.

Мы договорились просить осмотр сохранившегося образца с участием Эдит и врача, а до решения совета ограничиться сравнением записей. Она не разрешила мне даже пробовать серебряный переход на отдельной шерсти, объяснив, что без завершающего фрагмента ошибка начнётся раньше, чем я успею заметить усталость. Я убрала рисунки сама, хотя от этого хотелось плакать, потому что остановка опять оказалась частью работы, за которую мне никто не мог пообещать скорую награду.

За ужином разговор наконец сменился, когда Мэйзи принесла купленные булочки и сообщила, что тмин отлично переживёт до утра, а корица, вероятно, требует немедленного спасения. Эдит расспросила её о будущей пекарне, Фенвик рассказал о городском пекаре, который лечился от последствий собственного любопытства к сырому тесту, и даже Томас задержался возле двери, чтобы услышать конец истории. Я смотрела на этот тесный стол и думала, что за нашу жизнь сейчас стоят люди, которым не нужна ни часть моего дара, ни право назначить Адриану жену.

Позднее я вернулась к покрывалу миссис Хилл, чтобы закончить полосу, и обнаружила, что обычные петли наконец перестали спорить с моими руками. Из кабинета доносились голоса Беннета и Адриана, составлявших новый запрос, а Эдит ушла отдыхать, оставив мне строгое распоряжение не принимать бессонницу за усердие. Я успела связать несколько рядов, прежде чем граф постучал в открытую дверь и спросил, можно ли посидеть рядом, не принося с собой ни одной папки.

— Можно, но здесь придётся подержать моток, — сказала я, освобождая для него место у лампы. — Мэйзи утверждает, что будущий муж должен пройти это испытание раньше свадьбы, иначе все важные сведения о нём выяснятся слишком поздно. Только не наматывайте нить на пальцы, мне нужен свободный ход, а не ещё один человек, которого придётся распутывать.

Адриан послушно взял моток левой рукой и некоторое время следил за спицами с такой сосредоточенностью, будто я показывала ему секретный механизм. Потом спросил, бывает ли мне жаль, что на рынке я заговорила с ним, и я сразу отложила работу, потому что в этой тихой фразе услышала всё, что он не сказал в собрании. Он не смотрел на меня, разглядывая нить, которая лежала между нами без единого серебряного отблеска.

— Сегодня ты узнала, что твоя бабушка уже пыталась остановить мою семью, — продолжил он, впервые за вечер обращаясь ко мне так близко. — Я привёз тебя туда, где тебе запрещают работать и задают вопросы о честности твоей любви, а потом с облегчением слушаю, что без твоего наследства не обойтись. Иногда мне кажется, я снова делаю то, за что ты справедливо сердилась на меня после нашей первой правды, только теперь умею называть свою нужду более красивыми словами.

Я попросила его положить моток в корзину и придвинула свой стул, чтобы больше ничто не соединяло нас вместо прикосновения. Рассказала, что тоже боюсь однажды начать измерять каждый день тем, достаточно ли я сделала для его плеча, потому что с детства привыкла считать полезность самым надёжным способом удержать любовь. Затем взяла его ладонь и призналась, что мне необходимо слышать приглашение жить рядом даже в те дни, когда я не умею помочь.

— Я хочу, чтобы ты была со мной и тогда, когда последняя нить не найдётся, — ответил Адриан, наконец повернувшись ко мне. — Мы будем спорить с советом, искать другого мастера, менять планы, и я, наверное, ещё не раз окажусь невыносимым от боли, но ни один из этих дней не отменит моего предложения. А если ты откроешь лавку, я намерен приходить туда совершенно бесполезным посетителем и мешать тебе выбирать пуговицы, пока ты не отправишь меня за покупками.

Я рассмеялась сквозь слёзы, хотя обещанная бесполезность неожиданно значила для меня больше самых щедрых подарков. Адриан провёл пальцами по моей щеке, спросил, можно ли меня поцеловать, и я сама наклонилась к нему, уже зная ответ. Его губы были тёплыми, поцелуй медленным, и я осторожно положила руку на левую сторону его груди, позволяя себе хотеть близости без мысли о том, какие петли могли бы облегчить ему дыхание.