Хранитель, мистер Оливер Ривз, оказался невысоким человеком с безупречно чистыми манжетами и такими внимательными глазами, что мне захотелось немедленно проверить собственные. Он прочёл бумагу, выслушал Беннета и попросил оставить накидки, чернила и любые рабочие иглы возле входа в читальную комнату. Увидев мою тетрадь, Ривз уточнил, не содержит ли она действующего плетения, и я объяснила, что рисунок петли нельзя затянуть, даже если нарисовать его очень старательно.
Я поблагодарила его и села, уже понимая, почему Беннет так настойчиво добивался доступа к подлинникам. Первая принесённая книга содержала опись защитных работ, а возле номера, указанного поверенным, стояло имя Маргарет Харт, написанное ровным чужим почерком. Ниже значилось, что образец открытого возвращающего ряда принят для проверки при соглашении о защите малолетнего наследника Блэквудов, и я невольно посмотрела на Адриана, словно это имя могло задеть его физически.
— Малолетнего, — тихо повторил он, наклоняясь к странице, не касаясь её пальцами. — Я помню разговоры о защите, но думал, что соглашение появилось после первого взрослого превращения, когда мне было почти девятнадцать. Отец говорил, что прежние детские меры больше не подходят, и я согласился на осмотр мастера, потому что действительно боялся причинить кому-нибудь вред.
Ривз принёс вторую папку, и между её листами оказался договор, заключённый, когда Адриану было семь лет. В нём разрешалось удерживать ребёнка внутри заранее обозначенного безопасного пространства во время непроизвольного превращения, но запрещалось использовать защиту для исполнения чужих распоряжений. Действие соглашения прекращалось с совершеннолетием, если сам наследник не подтверждал его продолжение, а приложенный возвращающий ряд предназначался для прекращения удержания по его осознанной воле.
Мне хотелось сразу показать Беннету последнюю строку, но он уже читал её, прижав ладонью край своей записной книжки. Поверенный попросил удостоверенную копию всего договора вместе с приложениями, а не выписку о праве на защиту, которую прежде предъявлял Малкольм. Ривз кивнул, затем предупредил, что последующие распоряжения придётся рассматривать отдельно, потому что старое ограничение могло быть изменено законным согласием совершеннолетнего владельца.
Следующее распоряжение относилось к году первого взрослого превращения, и на этот раз подпись Адриана была настоящей. Он узнал её прежде, чем прочёл текст, а я заметила, как изменилось его лицо при виде вытянутой буквы, словно молодой человек, поставивший её, сидел сейчас рядом с нами. Документ позволял отцу и назначенному им наблюдающему организовывать помощь при приступах, но передача права распоряжаться телом или браком графа нигде не упоминалась.
— Я подписал это после того, как обрушил часть старой конюшни, — произнёс Адриан, глядя на строчки, которые, должно быть, когда-то казались ему спасением. — Людей вывели вовремя, но один мальчик рассёк руку, и отец принёс бумагу на следующее утро, когда я ещё не мог спокойно слушать стук за дверью. Он сказал, что без согласия на помощь мне придётся покинуть дом, пока корона не решит, можно ли вообще оставлять там дракона.
Когда нашли приложенную запись мастера, оказалось, что Маргарет отказалась подтвердить поздний замкнутый узор. Она требовала сохранить доступный владельцу выход, а в коротком письме хранителю объясняла, что подчинение нельзя назвать защитой лишь потому, что его обещают применять осторожно. Внизу стояла подпись моей бабушки, знакомая по рецептам красителей, и от этого сходства я вдруг ощутила её присутствие сильнее, чем от всех найденных до сих пор волшебных знаков.
В семейной тетради нашлась такая же дата, только на домашней странице бабушка записала после неё покупку шерсти и расходы на зимние башмаки. Под этими обычными строчками был крошечный рисунок двух расходящихся концов, который раньше я принимала за пробу орнамента. Я показала его Ривзу, и он принёс каталог образцов, чтобы проверить, сохранилась ли сама работа, о которой шла речь в бабушкином отказе.
Серебряное плетение лежало в плоском ящике под тонкой тканью и при дневном свете выглядело совсем не торжественно. Несколько серых полос, неровный край и редкие бледные листья больше напоминали незавершённый воротник, чем вещь, способную изменить судьбу дракона. Но я сразу узнала переход между рядами, который Эдит учила меня оставлять открытым, и, наклонившись ближе, заметила пустые отверстия там, где должна была проходить последняя нить.
— Край распустился не от времени, — сказала я, удерживая руки на коленях, чтобы по привычке не потянуться к работе. — Посмотрите на соседнюю полосу, там ворс остался мягким, а здесь окончания короткие и ровные, словно нить срезали, прежде чем выдернуть. Я не могу сказать, кто это сделал, но по сохранившемуся ряду нельзя восстановить длину свободного конца и способ его возвращения.
Ривз сверился с описью и достал первоначальный рисунок, на котором повреждённый лист был целым, а завершающая полоса значилась отдельной частью со своим местом присоединения. Её предписывалось хранить отдельно, чтобы никто не соединил узор случайно, но разрез проходил не по этому предусмотренному стыку, а через петли самого листа. В ящике для полосы осталось пустое углубление, и я почувствовала злость, прежде чем успела испугаться, что без неё наша находка окажется бесполезной.
Хранитель объяснил, что вещи из собрания могли выдавать для утверждённого осмотра или ремонта под расписку, и удалился за книгой движения образцов. Пока его не было, Адриан спросил, можно ли использовать рисунок, а я ответила, что для обычной каймы его хватило бы, но здесь важна последовательность каждой петли. Я не хотела снова оказаться возле живого человека с работой, которую понимаю лишь наполовину, особенно теперь, когда могла назвать цену такой уверенности.
— Значит, не будем угадывать, — сказал он, и в его голосе не было того скрытого отчаяния, которого я боялась. — Мы нашли доказательство, что выход существовал с самого начала, и это уже больше, чем у нас было вчера. Если недостающая часть ушла из собрания, она оставила след в бумагах, а с бумагами мистер Беннет обращается лучше, чем я со старой конюшней.
Поверенный посмотрел поверх очков и сухо заметил, что конюшня, вероятно, была менее упрямой, чем дворцовый писец. Я улыбнулась, однако руки всё ещё мёрзли, и Адриан попросил устроить перерыв, заметив это раньше меня самой. Ривз разрешил оставить книги на столе до следующего утра, заверил, что ящик больше не выдадут до проверки, и проводил нас в небольшую комнату, где посетителям позволяли пить чай без опасения испортить историю королевства.
— Там всё написано так спокойно, Эвелин, — сказал он, поставив чашку, чтобы не расплескать чай. — Семь лет, право на защиту, прекращение удержания, а я помню, как просыпался на каменном полу и боялся позвать отца, потому что опять испортил одежду. Теперь мне приходится узнавать, что выйти можно было не только после того, как взрослые решат, будто я снова безопасен, и я даже не понимаю, на кого сердиться первым.
Я подвинулась к нему, чувствуя, что красивый ответ лишь добавит ещё одну чужую версию к тому, что он помнил сам. Сказала, что ему не нужно сегодня прощать отца, выбирать виновного или превращать каждое воспоминание в объяснение для совета. Потом положила голову ему на плечо с левой стороны, и Адриан осторожно прижался щекой к моим волосам, наконец позволив себе молчать без необходимости успокаивать меня.
Ривз вернулся, когда чай уже остыл, и принёс выписку о выдаче завершающего фрагмента за полгода до нашего приезда. Разрешение касалось проверки старых защитных соглашений, получателем значился представитель лорда Эшфорда, а подтверждение возврата отсутствовало. Хранитель сразу предупредил, что такая запись требует проверки: фрагмент мог вернуться в другое отделение, и отсутствие отметки ещё не означало, что его удерживают намеренно.
— Тогда проверьте все отделения, а эту страницу включите в наш запрос, — попросил Беннет, не позволяя мне перебить его сердитым вопросом. — Мы не станем обвинять человека на основании незакрытой записи, но и не согласимся ждать бесконечно, пока нужный предмет считается то выданным, то потерянным. Прошу также сохранить перечень лиц, которые получили доступ к образцу, потому что его состояние уже не соответствует первоначальному описанию.
