Дамир не отвёл взгляда. Его глаза встретились с её глазами — ярко‑синими, полными слёз и отчаянной надежды. Но надежды этой никто не собирался дарить.

Принц снова отвернулся.

И Трианна почувствовала, как мир рушится. Как земля уходит из‑под ног. Как последняя ниточка, что могла её спасти, рвётся с тихим, безжалостным треском.

— Впрочем, сегодня у меня хорошее настроение, — вдруг произнёс Аджерхан, и в его голосе зазвучала игривая насмешка. — Если вам уж так дорога ваша невеста, я могу отдать её. Скажем… за сто золотых. Согласны?

Сто золотых для королевского сына — сущая мелочь, едва заметная тень на весах власти. В душе Трианны вновь затеплился огонёк надежды. Пусть после всего, что случилось, она уже не сможет стать его женой — но Дамир… он ведь благородный, честный, не из тех, кто бросает беззащитных в беде.

— Нет. Девчонка нужна была мне лишь как ступенька к трону Иррилии. Теперь королевство ваше, — произнёс принц спокойно, без тени сомнения.

Эти слова отозвались в Аджерхане звонким смехом. Он разразился потоком фраз на родном языке, и в каждом звуке сквозила торжество. Дамир ответил ему лёгкой, почти незаметной улыбкой — холодной, выверенной.

А Трианна… у неё больше не осталось сил даже на отчаяние. Взгляд её скользнул по полу — и наткнулся на нож, выбитый из рук. Мгновение — и она, улучив секунду, когда мужчины отвернулись, метнулась к нему. Лезвие скользнуло в складки белого одеяния, спряталось, словно живое, прижатое к бедру.

Аджерхан, извинившись перед принцем, хлопнул в ладоши. В кабинет вошёл тот самый вакхалиец, что приводил служанок для её умывания и трапезы. Поклонившись, он замер, внимая приказам господина. Короткая фраза — и он уже шагает к Трианне, хватает её за локоть, ведёт прочь.

Когда двери кабинета растворились позади, вакхалиец резко остановился. Руки его впились в плечи принцессы, развернули её лицом к себе. Трианна едва сдержала стон — каждое прикосновение отзывалось острой болью в избитом теле.

— Не зли зверя, глупый женщина, — прошипел он на ломаном иррильском, и в его глазах мелькнул холодный, беспощадный блеск.

Они двинулись дальше. К облегчению Трианны, её привели в ту же комнату, где она провела утро. Слуги уже успели навести порядок: ни следа разбросанной еды, ни осколков разбитой посуды. Всё выглядело так, будто ничего и не было.

Принцесса медленно прошла на середину комнаты. Взгляд её был пустым, рассеянным, словно она смотрела сквозь стены. А в руке — крепко, до белизны в пальцах — она сжимала украденный нож.

Мысли потекли назад, в прошлое. Вчерашний день. Её день рождения. День, когда она потеряла всё: семью, дом, королевство. Жгучие слёзы подступили к глазам, но она не позволила им пролиться.

Подняв нож обеими руками, она направила остриё к горлу. Зачем жить? Близкие мертвы, возлюбленный предал, трон отнят. Один нажим — и боль прекратится. Один миг — и тьма поглотит её.

Она закрыла глаза, сжала рукоять… и опустила руки.

Нож глухо стукнулся о пол у босых ног.

Нет.

Она не может. Не имеет права.

Она обязана выжить — ради отца, матери, брата. Ради всех, кто пал вчера. Она должна увидеть, как вакхалийский ублюдок испустит последний вздох.

«Простите, папа и мама, и ты, мой милый братик. Мне придётся задержаться, но я обещаю: ваша смерть будет отомщена».

— Вы слышите меня, боги? — её голос, твёрдый и ясный, разорвал тишину комнаты. — Я клянусь: все, кто причастен к гибели моей семьи, получат по заслугам!

В тот же миг за окном грянул гром. Молния, яркая, как клинок, рассекла небо. И в тот же миг предплечье Трианны обожгло жаром.

— Говорят, что первая княгиня Ритман была родом не из Ленов. Откуда она пришла, никто не знал. Но именно она принесла в княжество веру в богиню Ассену. Ассена всегда следит за нами. Она слышит каждое наше слово. И когда человеку нужна будет помощь, она подарит ему силу… но цена за это будет высока…

Воспоминание вспыхнуло в сознании — детское, тёплое, почти забытое. Королева Эренсия, укладывая детей спать, всегда рассказывала им истории родного княжества. И сейчас, глядя на причудливый узор, проступивший на коже, Трианна вспомнила именно эту сказку.

Неужели это правда? Неужели боги услышали её? А может это магия?

Но существует ли она на самом деле?

И верно ли называть это магией — или же стоит искать иные слова? Может, это не колдовство, а промысел Божий? Или, напротив, тёмное веяние демонов, шепчущих из бездны?

Ей нет дела до разгадок.

Она дала клятву.

Клятву, которую засвидетельствовали силы, чьи имена не смеют произносить вслух. Клятву, что крепче стали и глубже океана. Отступить — значит предать саму суть своего бытия, разорвать нить, соединяющую её с судьбой.

Она выживет.

Выживет, даже если мир обратится в пепел, если звёзды падут с небес, если время станет зыбким, как туман. Она пройдёт сквозь огонь, сквозь тьму, сквозь ледяные ветры забвения.

И не важно, сколько лет, лун, веков потребуется.

Трианна дождётся.

Дождётся того часа, когда Аджерхан, гордый и непобедимый, начнёт падать — медленно, мучительно, неотвратимо. Когда его империя из золота и лжи рассыплется в прах. Когда каждый камень, воздвигнутый его руками, обратится против него. Когда всё, что он любил, чем дорожил, к чему стремился, — всё это будет отнято, разбито, обращено в ничто.

Она увидит.

Увидит, как гаснет его свет. Как меркнет его слава. Как последний вздох вырывается из его груди — и с ним уходит всё, что когда‑то делало его могущественным.

Клятва дана.

А значит — так и будет.

***

Когда женщины вместе с тем самым вакхалийцем вновь переступили порог комнаты, Трианна уже успела привести себя в некое подобие порядка. Она умылась и поела. Длинные волосы, прежде спутанные и грязные, теперь были тщательно расчёсаны, заплетены в тугую косу и перехвачены лентой — безжалостно оторванной от подола платья. Впрочем, оно всё равно было безвозвратно испорчено: багровые пятна крови навсегда впечатались в белую ткань, превратив её в немой свидетель сегодняшних мук.

Вакхалиец окинул взглядом пустые тарелки и что‑то добродушно пробурчал — похоже, остался доволен. Выдав новую, чистую одежду, забрав грязную посуду и испачканную одежду, женщины молча удалились. За ними вышел и он.

Но едва минуло полчаса, двери вновь распахнулись. Трианна невольно сжалась, вся обратившись в слух и страх. Аджерхан… Мысль обожгла, как раскалённое железо. Неужели пришёл за обещанным «развлечением»?

Однако на пороге стоял не он.

— Добрый вечер, принцесса. Или как к вам теперь обращаться? — Гентер Холс усмехнулся, и в его голосе сквозила едкая, почти игривая насмешка.

Он вошёл, неспешно оглядел комнату, будто оценивая её убранство, а затем его взгляд — цепкий, изучающий — остановился на лице Трианны. Она знала, что выглядит ужасно: нос слегка опух, на левой щеке наливался синяк, губы были разбиты. А ещё — правый бок горел огнём, и каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью. Ребра… наверняка сломаны.

— М‑да, — протянул Холс, наконец нарушив молчание. Он прошёл через комнату и без приглашения опустился на край кровати рядом с ней.

Его близость — да и само присутствие в этой комнате — заставляли нервы натягиваться, как струны. Трианна попыталась отстраниться, но крепкая мужская рука схватила её за плечо, не позволяя сдвинуться. Она сдавленно охнула, когда пальцы сжались чуть сильнее. А в следующий миг почувствовала горячее, влажное дыхание на своей шее.

— Ну, каково это — быть шлюхой Аджерхана? — прошептал он, и в его тоне сквозила отвратительная, почти сладострастная жадность.

Тошнота подкатила к горлу. Трианна вцепилась в его руку, пытаясь сбросить её, вырваться, встать. Но одно резкое движение — и она уже лежала на спине, а Холс навис сверху, железной хваткой сжимая её запястья над головой.

— Не нужно нервничать, принцесса, — его губы растянулись в гадкой улыбке. — Я всего лишь озвучу то, что тебя ждёт.