— Я расскажу тебе один секрет… Ты наверняка видела наложницу Повелителя по имени Анрие.

Анна кивнула. Как и любая новенькая в гареме, она слышала об этой женщине. Анрие — та, что согревала постель Повелителя до появления Бильшияр. Ходили слухи, что она даже носила под сердцем ребёнка, но судьба распорядилась иначе: беременность оборвалась.

— После того как Повелитель остыл к ней, Анрие нашла утешение в другом человеке, — продолжила Нина, и её голос звучал теперь как шёпот ветра среди колонн заброшенного храма. — В женщине.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, густая, пропитанная невысказанными вопросами. Анна молчала, пытаясь осмыслить услышанное, а Нина наблюдала за ней, словно изучая каждую тень, пробегающую по лицу девушки.

Анна невольно подалась вперёд, словно невидимая нить тянула её к словам Нины. В груди трепетало нетерпение — ей не терпелось услышать продолжение. В который раз она мысленно восхитилась даром Нины удерживать внимание собеседника: та умела подать историю так, что каждая фраза становилась крючком, цепляющим любопытство.

— Этим человеком стала наложница Кинрутах, — завершила Нина, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка торжества.

Анна едва не свалилась со стула. Перед глазами тут же всплыл образ той женщины — ровесницы Анрие, некогда считавшейся первой наложницей Повелителя. Теперь Анна припомнила: да, эти две действительно почти всегда держались вместе, шептались в укромных уголках, обменивались многозначительными взглядами. «Дружба», — думала тогда Анна. Но теперь, осознав истинный характер их связи, она почувствовала, как внутри всё сжалось от смеси изумления и неловкости.

Ответить она не успела.

Где‑то вдали раздался пронзительный женский крик — резкий, как удар хлыста. Анна и Нина переглянулись и, не сговариваясь, бросились к двери.

Коридоры гарема ожили в тревожной суете. Наложницы метались, как испуганные птицы, их шёлковые одежды мельтешили среди колонн. Евнухи и слуги, обычно невозмутимые, теперь выглядели хмурыми и сосредоточенными. Толпа сгущалась у одной из дверей, и Анна с Ниной устремились туда, сгорая от желания узнать, что же вызвало такой переполох.

Приблизившись, Анна с тревогой распознала: это комната Катиши и Агнеш.

Людской водоворот был столь плотным, что пробиться ближе удалось не сразу. Но когда толпа немного расступилась, перед ними развернулась жуткая картина.

Катиша… милая, добрая Катиша — пожалуй, самая безобидная и ласковая девушка во всём гареме — стояла на коленях посреди комнаты и кричала. Её голос, обычно мягкий и певучий, теперь разрывал воздух в неистовом вопле боли.

Лицо её было изуродовано: кожа покрылась гнойными язвами, которые, казалось, пульсировали при каждом движении. Пышные волосы свисали клочьями, выпадая от малейшего прикосновения. Каждый вскрик Катиши отзывался эхом в сердцах окружающих, но никто не знал, как помочь.

Евнухи суетливо метались вокруг, пытаясь что‑то предпринять, но их движения были хаотичны, почти беспомощны. Наконец один из них опустился на колени, другой бережно усадил девушку ему на спину. Не говоря ни слова, они поспешили в сторону лекарского крыла, оставляя за собой шлейф шорохов, шёпотов и невысказанных страхов.

Толпа зевак медленно рассасывалась, словно мутный поток после бури, но в глазах каждого ещё плескался шок от увиденного. Анна и Нина тоже развернулись, чтобы уйти, однако на полпути Анна невольно замерла.

Обернувшись, она заметила её — Бильшияр, фаворитку Повелителя. Та стояла на втором этаже, опираясь на резные перила, и наблюдала за суетой внизу с едва скрываемой улыбкой. Её лицо, обычно безупречное, как мраморная маска, сейчас озаряло странное, почти хищное удовлетворение. Она переговаривалась со своей служанкой, время от времени бросая цепкие взгляды на снующих внизу людей — будто режиссёр, любующийся спектаклем, разыгранным по её сценарию.

Анна остановилась, вглядываясь в эту картину, но Нина резко дёрнула её за руку:

— Идём.

Лишь когда за ними плотно закрылась дверь комнаты, отсекая шум и суету, Анна наконец выдохнула: — Что с ней произошло?

Нина хмыкнула, не торопясь с ответом. Она подошла к окну, где вечерний свет ложился на её лицо причудливыми тенями, и лишь тогда обернулась:

— А разве ты не поняла? Ты сама видела улыбку старшей наложницы.

— Неужели это сделала она? Но зачем? — в голосе Анны звучало искреннее недоумение, почти детская растерянность.

Нина тяжело вздохнула. Плавно опустившись на подоконник, она скрестила руки на груди и посмотрела на Анну — не строго, но с той усталостью, что приходит лишь к тем, кто слишком долго живёт среди дворцовых интриг.

— Во время праздника девочка имела неосторожность обратить на себя внимание Повелителя, — её голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём таилась горечь. — Он заинтересовался этой милой юной девушкой. И, к большому сожалению, это не укрылось от внимательного взгляда Бильшияр.

Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово, прежде чем продолжить:

— Фаворитка Повелителя никому не позволит приблизиться к нему. Это происходит уже не в первый раз. Жизнь во дворце, несмотря на все красивые сказки, которые рассказывают наивным девушкам, довольно опасна. Здесь красота — не дар, а оружие. А внимание Повелителя — ловушка.

Анна молчала, впитывая эти слова, как сухая земля впитывает первые капли дождя. В её глазах читался страх — не за себя, а за тех, кто ещё не понял, в какой паутине они оказались.

***

Мысли мензина Одаша вновь и вновь возвращались к той незнакомке — к её голосу, что, словно тонкий серебряный ручей, не желал покидать его сознание. Он звучал в памяти с такой ясностью, будто певица стояла рядом, но стоило попытаться ухватить её образ — тот рассыпался, как туман под первыми лучами солнца.

Кто она? Где скрывается? Почему кажется, будто её вовсе не существует?

Каждый вечер Одаш выходил в сад — в ту самую тьму, где впервые услышал её пение. Он шёл на звук, как заворожённый, но всякий раз, когда ему казалось, что он уже рядом, что вот‑вот увидит её силуэт среди деревьев, — голос обрывался. Тишина ударяла по нервам, оставляя лишь горькое разочарование.

И всё же он возвращался. Снова и снова.

Ночь за ночью он бродил по извилистым дорожкам, всматривался в тени, прислушивался к каждому шороху. Его сердце сжималось от смеси восторга, нежности и тоски — тех чувств, что пробуждал в нём один лишь её голос. Он не мог объяснить, почему эта незнакомка стала для него столь важна, но знал одно: он обязан её найти.

В эту ночь сад молчал. Ни единого звука, ни намёка на ту чарующую мелодию. Одаш остановился, вглядываясь в темноту, и вдруг осознал: а что, если он больше никогда не услышит её песни?

Сердце сжалось в холодном страхе. Нет. Нельзя допустить, чтобы она исчезла. Она стала его отдушиной — единственным лучиком света в этом дворце, где каждый взгляд, каждое слово были пропитаны враждебностью.

Он уже хотел двинуться дальше, как вдруг за спиной послышались тихие шаги. Одаш напрягся. В груди вспыхнула безумная надежда: она? Неужели его фея наконец решилась показаться?

Он резко обернулся — и встретился взглядом с младшим братом.

Магнеш стоял в нескольких шагах, рассматривая его с любопытством ребёнка, который обнаружил что‑то новое и удивительное. И в самом деле — он ведь и был ещё ребёнком. Любимым ребёнком своих родителей. Тем, кому всё давалось легко.

— Брат мой, хорошо ли ты себя чувствуешь? — в голосе Магнеша звучала искренняя забота, почти трогательная в своей простоте.

Одаш сдержанно кивнул:

— Всё хорошо.

Это были, пожалуй, первые слова, которые он адресовал брату за долгое время. Магнеш, уловив в них проблеск открытости, тут же воспрянул духом.

— Ты довольно долго бродишь в этом тёмном саду, — он улыбнулся, чуть склонив голову. — У меня сложилось впечатление, что ты что‑то ищешь.

Одаш холодно взглянул на него: