— Я не могу… — Полина всхлипывает, и слёзы текут по её щекам, оставляя на лице тёмные, траурные полосы. — Они опять распускают руки! Я сказала «нет», но... — она начинает рыдать ещё сильнее, плечи трясутся, и она съезжает по стене вниз, закрывая лицо руками.

У меня внутри что-то щёлкает. Срабатывает тот самый механизм, который я так долго пыталась держать под контролем. Сжимаю губку так, что мыльная вода брызгает во все стороны, заливая фартук. Психуя, со злостью швыряю губку в раковину. Хотя с радостью запустила бы её в лицо наглых посетителей. Или их начальнику Демьяну Витальевичу — старому похотливому козлу, который уже полгода предлагает мне «обслужить его на дому», каждый раз прожигая меня своим масляным, липким взглядом, от которого хочется принять душ с хлоркой.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Цепляю на лицо профессиональную улыбку — ту самую, что оттачивала годами, работая в заведениях разного калибра. Развязываю передник и поворачиваюсь к Полине:

— Так, ты сиди тут, успокаивайся. И чтобы ни шагу отсюда, ты меня поняла?

Девушка шмыгает носом, понимающе кивая, и я вижу в её глазах такую благодарность, что у меня сердце сжимается до размеров вишнёвой косточки. Глупая, наивная девочка. Когда-то и я была такой же. Думала, что мир справедлив, а добро всегда побеждает. Как же я ошибалась.

— И не высовывайся, — добавляю уже в дверях, бросив взгляд на кухонные ножи. Соблазн убить кого-то уж слишком был велик.

— Рит, будь осторожна, — шепчет она.

Я улыбаюсь про себя. Осторожна? Это слово вылетело из моего словаря лет пятнадцать назад.

Поправляю униформу, расправляю плечи и выхожу в зал. Пашка за барной стойкой стоит бледный, как полотно, его глаза испуганно мечутся между мной и той компанией. Посетители за другими столиками украдкой косятся на разбушевавшуюся троицу, торопливо жуют, желая поскорее убраться отсюда. Даже музыка, играющая из старой колонки, кажется притихла — будто сама боится привлекать внимание.

— Демьян Витальевич, добрый день, вам как обычно? — говорю максимально вежливо, спокойным, почти ласковым голосом, подходя к столу. Внутри всё кипит, но лицо — непроницаемая маска.

Запах дешёвого коньяка и перегара бьёт в нос. Меня мутит. Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота, но проглатываю её.

Один из троицы поднимает на меня заплывшие глаза. Его лицо расплывается в мерзкой улыбке, от которой меня буквально выворачивает наизнанку.

— О, Ритуля! — он почти мурлычет моё имя, как кот, дорвавшийся до сметаны. — А мы не тебя заказывали, — оглядывается на своих дружков, и те гогочут, как стадо гиен. — Где новенькая? Почему не она нас обслуживает?

Чувствую, как желваки на скулах начинают ходить ходуном.

— Простите, — произношу сквозь зубы, каждое слово вытаскиваю клещами, стараясь всеми силами избежать конфликта. — Как вы заметили, у нас сегодня большой наплыв клиентов, поэтому мы чередуемся, помогая друг другу.

— Ну так вали обратно на кухню! — взрывается некто по имени Костян, новенький среди этой гогочущей своры. В его голосе столько злобы, будто я лично спалила его машину. Он впивается в меня взглядом, желая пробить во мне дыру.

Делаю шаг назад, инстинктивно готовясь к удару — тело помнит всё, плечи чуть напрягаются, руки поднимаются на уровень груди. Но тут поднимается Демьян.

— Тише, Кость, — его голос звучит мерзко-сладко. — Так с женщинами не разговаривают, — он переводит на меня свой липкий взгляд, и я чувствую, как он ощупывает мою фигуру с головы до ног. Раздевает. Оценивает. — Прости моих ребят, Ритуль. Парни горячие, молодые, им свежее мясо подавай, а не созревший персик.

Он подмигивает, и я чувствую, как от этого взгляда по моей коже пробегает отвращение — холодное, липкое, как прикосновение слизняка.

— Ну так что, — Демьян откидывается на спинку стула и складывает руки на животе, упиваясь своей властью. — Ты обдумала моё предложение?

Под «предложением» этот выпивший упырь подразумевал интим на грязном полу его СТО. За «хорошие чаевые» и «покровительство».

Открываю рот, чтобы ответить ему резко, жёстко, раз и навсегда поставить этого козла на место. В голове уже созрела фраза, что пошлёт его в такие дали, откуда он не вернётся. Я чувствую, как слова жгут горло, готовые вырваться наружу, как вдруг...

К вечеру, когда поток посетителей наконец-то начинает редеть, я с облегчением выдыхаю так глубоко, что кажется, выпускаю из лёгких весь сегодняшний день. Плечи ноют так, будто я таскала мешки с цементом, ноги гудят, наливаются свинцом, а голова раскалывается от криков, звона посуды и этого тошнотворного запаха жареного мяса, который пропитал каждую пору моей кожи. Я чувствую себя выжатой, как лимон, — каждая клеточка тела ноет, стонет, требует передышки. Но внутри, под слоем усталости, бьётся тревожный пульс — напоминание о том, что он здесь.

На автомате, сама не замечая, хватаю со стойки пачку сигарет вместо своего телефона. Пальцы смыкаются на шершавом картоне, и я только через секунду понимаю, что нащупала не знакомый корпус, а что-то другое. Но менять уже поздно — я уже толкаю тяжёлую дверь и выхожу на улицу, словно выныриваю из кипящего котла.

Вечерний воздух обжигает лёгкие — прохладный, влажный, с запахом бензина, машинной копоти и приближающейся ночи. Я жадно вдыхаю его, пытаясь проветрить голову, унять этот бешеный стук в груди. Звезды уже начинают проступать на темнеющем небе, но мне плевать на красоту. Мне нужна тишина. Нужно перевести дух.

Прислоняюсь к шершавой кирпичной стене, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань униформы, и задумчиво смотрю на соседнее СТО. С удивлением замечаю новые лица — молодые парни в фирменных комбинезонах, чинят машины, улыбаются, переговариваются. Их смех доносится до меня приглушённо, будто из другого мира.

Хмурюсь. Вдыхаю глубже. И в этот момент слышу за спиной голос, от которого у меня останавливается сердце:

— А я не знал, что ты куришь?

От неожиданности вздрагиваю так сильно, что чуть не роняю пачку. Сердце пропускает удар, затем начинает колотиться с сумасшедшей скоростью, отдаваясь пульсом в висках, в горле, в кончиках пальцев. Я чувствую, как по спине пробегает холодный пот, а ладони становятся влажными — даже сквозь вечерний ветерок. Это голос. Его голос. Второй раз за сегодня я слышу его, и каждый раз он вонзается в меня, как нож, который кто-то медленно поворачивает в ране.

Я как испуганный кролик просчитываю пути отступления, но с ужасом понимаю, что отрезана от двери кафе — он стоит прямо на пути, широкий, уверенный, непоколебимый. Сбежать не получится. Да и ноги будто приросли к земле.

— А я уже и забыла, как ты умеешь отлично подкрадываться, — выдавливаю в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно, холодно, безразлично. Даже получается почти насмешливо — я слышу эту интонацию и сама себе удивляюсь.

Я медленно оборачиваюсь, но всё ещё не решаюсь поднять глаза.

Первое, что вижу, — носки идеально начищенных туфель. Дорогая кожа, ни пылинки, ни капельки грязи, хотя вокруг царит обычный рабочий хаос. Медленно скольжу взглядом вверх: строгие брюки, белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, обнажающая ключицу, тёмный пиджак, небрежно перекинутый через плечо. Горин выглядит так, словно сошёл с обложки делового журнала. Ни пятнышка, ни складочки, ни одной лишней детали. Внешний вид безупречен — особенно с учётом места в котором он работает. Он словно не отсюда. Словно из другой жизни, в которую у меня нет доступа.

Медленно, словно через силу, перевожу взгляд с сильной мужской груди на лицо. Мгновение — и мои глаза встречаются с его глазами. На секунду я замираю, потеряв дар речи

Ведь на меня смотрят те самые светло-серые глаза, которые я так долго пыталась визжать из памяти раскалённым железом, но они всё равно возвращались. Они смотрят на меня с той же тёплой, знакомой насмешкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание и подкашивались колени. На его губах играет та самая наглая улыбка, которая когда-то повергала меня в краску, заставляла прятать взгляд в пол, мямлить что-то невнятное и ненавидеть себя за эту детскую глупость.