Я молчал дольше, чем он ожидал.

— Ты подумай, — сказал он мягче. — Но подумай к обеду, а не к весне.

Дед предложил объявить совет на полдень — «по-человечески, чтобы не в темноте и не с похмелья». В зал, где мы пировали вчера, внесли стол, но никто за него не сел: Верховные Ведьмы не садятся, когда решается дело.

Они пришли — не явились, а именно пришли, тихо, будто их столько было тут всегда. Радомир в накидке, шитой серебряной нитью, и с посохом, который он всё время поворачивал. Веденея — сказочно красивая, прямая, с зелёным камнем на груди. Аделя, рыженькая Ярослава.

Первым заговорил Радомир.

— Мы слышали, что говорят люди с бледной кожей. Пять лет до чужих кораблей. Пять лет — это одна зима для меня и четыре человеческих жизни для вас. Срок смешной.

— Именно поэтому срок надо считать не по кораблям, — сказал прадед. — А по заводам. Заводы строится относительно быстро, уверен, что успеем расширить производство.

— Твой внук понимает в их железе больше нас, — Всемила смотрела на меня. — Это не упрёк. Это причина, по которой мы не станем его держать.

Я поклонился, как положено.

— Я поеду, — сказал я. — Вместе с Еленой, нечего ей оставаться одной.

Дед поднял руку, и все замолчали.

— Говори прямо, Сергей. Ты вернёшься?

Я посмотрел на сад, на светлячков, круживших в предвечернем воздухе — они уже проснулись, хотя солнце стояло высоко, и никто, кроме меня, этому не удивлялся.

— Вернусь, — сказал я. — Но не обещаю, что к сроку. Обещаю, что к делу.

Ярило стукнул посохом один раз — коротко, как точка в конце фразы.

— Тогда мы дадим тебе не благословение. Благословение у тебя уже есть, ты вчера его под столом оставил. Мы дадим тебе вот что.

Он вынул из складки накидки тонкий серебряный обруч — почти обручальное кольцо, только шире.

— Это не защита от пуль и не защита от щита. Это связь. Пока он у тебя на руке, мы слышим тебя через любую толщу. Не слова — беду. Скажешь нам слово в беде — услышим. Позовёшь просто поболтать — не услышим, не надейся.

— Это выгодно нам обоим, — заметил я.

— Это выгодно тому, кто остаётся, — ответила Всемила, и я понял, что она говорит о деде.

Прощание

Дед вышел со мной к воротам, хотя обещал не выходить — не любил провожать.

— Значит, ты остаёшься, — сказал он. — А я еду.

— Так вышло.

— Ничего не «вышло». Я тебе вчера медом свою радость залил, чтобы ты сегодня не спорил. Не помогло, как видишь.

Он помолчал, потом достал из кармана что-то маленькое, тёмное, размером с грецкий орех, и вложил мне в ладонь. Это был камень, гладкий, как морская галька.

— Когда я уезжал на свою первую войну, мой отец дал мне такой же. Сказал: «Пока он тёплый — ты жив». Он тёплый не всегда, не пугайся. Он холодный тоже нормально. Он просто иногда очень холодный, и это значит — иди спать.

— Я это запомню, — сказал я, и дед первый раз за утро рассмеялся.

— Не запоминай. Просто носи.

Феи пришли к воротам без зова: Айне, Лада, Леля. Елена держала яйцо в свёртке из белого полотна и плакала, не стыдясь.

Айне поднялась в воздух, покачала головой и сказала своим звонким голоском:

— Ведьмак уезжает из своей сказки. Слыхано ли.

— Ведьмак уезжает из своей сказки, чтобы сказка осталась цела, — ответил я.

— Умно. — Она сложила руки на груди. — Птицу мы разбудим без тебя. Вернёшься — она уже будет летать. И, скорее всего, есть у нас с рук.

— Только не в саду, — сказал я.

— В саду, — хором сказали Лада и Леля, и улыбнулись одинаково.

Елена подняла на меня глаза:

— Я останусь здесь.

— Я знаю.

— Не потому, что не хочу ехать с тобой.

— Я знаю, — я взял её ладони в свои, вместе с яйцом, и оно тёпло дёрнулось между наших рук, как живое. — Кому-то надо быть рядом, когда оно проснётся. Если рядом будут только феи, она решит, что весь мир — это феи. А мир — не только феи.

— Москва? — спросила она.

— Москва, — сказал я. — Заводы. Пусть делают оружие. Пусть уж лучше будет не нужно.

Прадед вышел вперёд и произнёс то самое, что я потом вспоминал каждый раз, когда надо было успеть к сроку:

— Мы не прощаемся, Елена. Мы все вернемся. Как только мы наладим производства и поставим новые технологии на поток, так сразу же и вернемся. Я вообще у императора отставку попрошу. Хватит уже служить, нужно дорогу молодым уступать вовремя. Будем с Ариной ваших детей нянчить.

Император уже стоял у распахнутой дверцы авто. Он ничего не говорил — и правильно делал.

Я надел серебряный обруч. Он был холодный. Потом, через минуту, стал тёплый.

Я обнял Елену, потом деда, потом — коротко — императора. Поклонился Верховным Ведьмам, как положено, и не по-придворному, а до земли.

Айне крутанулась в воздухе и крикнула уже вслед, тонко, весело, как колокольчик на ветру:

— Возвращайся, Ведьмак! Пока тебя нет — мы будем хранить твой свет. И твою жену. И птицу. Всё, что горит, — наше общее!

Автомобили тронулись. За панорамными окнами зимнего сада, в синем позднем сумраке, ещё долго кружили светлячки — теперь их было больше, чем вчера.

— Ты понимаешь, что я тебя не прошу? — спросил император.

— Понимаю. Вы просите так, что отказаться можно только один раз.

— Именно, — он кивнул без улыбки. — Я мог бы отдать приказ. Тогда ты поехал бы злой и через месяц написал бы мне письмо, что тебе надо «подышать лесом». Мне не нужен злой инженер. Мне нужен инженер, который понимает, зачем он тут.

— Я понимаю.

— Скажи вслух. Не мне — себе.

Я помолчал. В кабинете было слышно, как в саду капает с листьев — садовники уже поливали, несмотря на ранний час.

— Их щит держит удар. Их корпус мы не пробиваем. Мы вчера это видели своими глазами и сделали вид, что всё в порядке. — Я посмотрел на него. — Пока я тут пью мёд, кто-то в Москве пытается угадать, из чего сделан этот щит. Он будет угадывать годами. А я его вскрывал. Я могу сэкономить империи годы. Вот зачем я нужен.

— Хорошо, — сказал император. — Вот это я и хотел услышать. Не «рад служить». Рад служить я и от лакея слышу.

(у ворот, перед отъездом)

— Ты не бежишь, — сказал дед. Не спросил — сказал.

— Не бегу.

— А то ведь можно и так повернуть. Жена в саду, феи в саду, яйцо светится, а ты — в карету и по морозцу. Со стороны красиво не выглядит.

— Со стороны и не надо.

Дед хмыкнул, но не возразил. Он вообще возражал редко — только когда я был неправ.

— Знаешь, чем Ведьмак отличается от героя? — спросил он.

— Скажите.

— Герой идёт туда, где страшно, потому что не может иначе. А Ведьмак идёт туда, где скучно, потому что там никто больше не пойдёт. Завод — это скучно, Сергей. Двенадцать часов у кульмана, спор с инженером, у которого своё мнение и хуже характер, три месяца на одну деталь, и всё это — без единого заклинания. Вот твоя война. Никто тебе про неё песен не споёт.

— Я не за песнями еду.

— Знаю. Потому и говорю. — Он сжал моё плечо и отпустил. — А Елене скажи прямо. Она женщина умная, но женщина. Придумаешь красиво — обидится. Скажешь грубо — поймёт.

(зимний сад, перед самым отъездом; Елена бережно держит яйцо)

— Ты только не задерживайся, возвращайся скорее.

— Не задержусь.

— Объясни чем ты будешь занят.

— Там будут цеха, чертежи и люди, которые ругаются матом над схемой. — Я говорил ровно, как учил дед. — Тебе там нечего делать. И я тебе там буду не муж, а тот, кто уходит в семь и приходит в полночь. Ты не за это замуж шла.

— А здесь я буду одна, — сказала Елена. И тут же сама себя поправила: — Не одна. С феями. И с яйцом.

— Здесь ты будешь хранительницей. Там бы ты была бы женой человека, которого нет дома.

Она долго молчала. Яйцо в её руках светилось ровно, и по белым лепесткам орхидей за её спиной ходили пятна света — как будто в сад заглянуло маленькое солнце.

— А если оно вылупится, а тебя нет?