— Мне тут звонили, — начал он, постукивая пальцем по листку. — Не кто-нибудь, а член домового комитета, товарищ Пыжов, уважаемый человек, ветеран. Рассказал много интересного. Что фельдшер скорой помощи Малинин, от которого, я цитирую, «разило спиртным», сбросил семидесятидвухлетнюю больную с кровати на пол, избивал её по грудной клетке, повышал голос на врача и командовал ею, будто это он врач, а не она. Что скажете, Малинин?

— Скажу, что больная жива, Борис Аркадьевич, и сейчас лежит в реанимации Склифосовского, — ответил Громов. — А по грудной клетке я её не избивал, а делал непрямой массаж сердца, её с кровати сняли потому, что на мягком массаж не работает. Это в любом учебнике написано.

— Больная жива благодаря Малинину, Борис Аркадьевич, — вмешалась Тамара Ильинична, и Громов с удивлением услышал в её голосе ту же твёрдость, что и в приёмном Склифа. — Я поставила неверный диагноз, а он поставил верный. Если бы не он, мы бы сейчас везли её не в реанимацию, а в морг. Я готова это подтвердить где угодно, в том числе письменно.

Кнышев поморщился, как от кислого, и откинулся в кресле.

— Спас или не спас, Тамара Ильинична, это решит разбор, — протянул он. — А вот то, что фельдшер при враче командует и при свидетелях повышает голос, это факт, и никакие спасения нарушение субординации не отменяют. У нас не самодеятельность, у нас медицинское учреждение. И запах, заметьте, товарищ Пыжов тоже учуял.

— Борис Аркадьевич, простите, что вмешиваюсь, — Серебряков возник в дверях с видом человека, который случайно проходил мимо, и сделал скорбное лицо. — Но раз уж речь о запахе, я тоже должен сказать, из чувства долга. В четверг вечером Малинин прямо на смене в гастроном за водкой бегал, это вся подстанция видела, а ночью, извините, в гараже с бутылкой сидел. Я не хотел говорить, мы ведь коллеги, но раз такое дело.

— Ночью в гараже, говоришь? — Громов повернулся к нему, и Серебряков чуть заметно отступил. — А ты-то сам что делал ночью на подстанции, Вадим? Я по графику смотрел, в четверг ты до восьми вечера работал, а в гараж, говоришь, ночью заглядывал.

Серебряков на долю секунды замешкался, и Громов увидел, как в его холёном лице что-то дрогнуло, а потом он пожал плечами и сказал, что забегал за забытым учебником, и ушёл, не дожидаясь ответа. Кнышев ничего не заметил или не захотел заметить.

Заведующий взял ручку, придвинул к себе бланк и медленно, с удовольствием, вывел на нём несколько строк, а потом поставил подпись с таким росчерком, будто подписывал мирный договор.

— Приказ о служебном разборе, — объявил он. — В понедельник в десять утра, у меня в кабинете, при представителе профкома. Явка обязательна. — Он помолчал, глядя на Громова поверх бланка, и добавил уже почти небрежно, будто вспомнил мелочь: — И ещё одно, Малинин, раз уж вы здесь. В понедельник у нас комиссия из горздрава, они будут проверять списание импортных препаратов по картам вызовов за последние полгода. Так вот, я лично распорядился, чтобы начали с ваших карт. С каждой. Раз уж вы у нас такой грамотный, вам, я думаю, бояться нечего.

Громов вышел в коридор и остановился у стенда «Лучшие бригады месяца», глядя на фотографии незнакомых улыбающихся людей и не видя их. В понедельник разбор, на котором Пыжов и Кнышев сделают из спасения избиение. В понедельник комиссия, которая откроет Лёшкины карты вызовов и найдёт в них десятки импортных ампул, якобы введённых больным, которых никто не видел, и повесит всё это на него, потому что подпись в картах его. И в понедельник Эдик придёт за товаром лично.

Часы над стендом показывали без десяти час. До понедельника оставалось полтора дня.

Спать Громов не мог. Он честно полежал минут двадцать на жёстком топчане в комнате отдыха, под колючим солдатским одеялом, слушая, как за стеной храпит кто-то из водителей, но перед глазами всё равно стоял Кнышев с его росчерком, а в голове по кругу крутились три слова: разбор, комиссия, Эдик. Он заставил себя разложить всё по полочкам, как раскладывал когда-то план сложной операции. Для разбора нужны свидетели, и они есть: соседка в фартуке, которая видела, как всё было, сама Ариадна Львовна, если выживет, и дежурный врач Склифа с лентой ЭКГ. С Эдиком разговор будет отдельный, и к нему ещё надо подготовиться. А вот с комиссией было хуже всего, потому что против подписи в карте никакие свидетели не помогут, и чтобы защититься, нужно было понять, как именно устроена эта проверка. В конце концов он встал, натянул халат и пошёл по тёмному коридору туда, где под дверью диспетчерской пробивалась полоска жёлтого света.

Катя сидела за пультом одна, старший диспетчер ушёл дремать в соседнюю комнату, и перед ней стояла эмалированная кружка с чаем и лежал раскрытый журнал «Юность», который она читала, подперев щёку рукой. Увидев Громова, она не удивилась, только подвинула к нему табуретку и молча достала из ящика вторую кружку, со щербинкой на краю.

— Не спится? — спросила она, наливая ему из большого чайника на плитке. — Я слышала, как Кнышев на тебя опять кричал. Весь коридор слышал, стены у нас тонкие, как папиросная бумага. Ты не расстраивайся, Лёша, он на всех кричит перед комиссией, у него от страха голос прорезается.

— Да я не расстраиваюсь, Кать, я думаю, — ответил Громов, обхватив кружку ладонями, потому что в диспетчерской было прохладно, а руки после массажа всё ещё ныли. — Слушай, а ты не знаешь, как эта комиссия вообще будет проверять? Кнышев сказал, что с моих карт начнут, а я, честно говоря, даже не представляю, где они сейчас, эти карты, и что в них будут искать.

Катя отложила журнал и посмотрела на него с лёгким удивлением, будто он спросил, где на подстанции туалет.

— Так карты же через неделю сдаются в архив станции, ты что, забыл? — сказала она. — Их там подшивают по месяцам, и они лежат, пока кто-нибудь не затребует. А комиссия всегда делает одно и то же, мне Пал Семёныч рассказывал, он уже третью переживает. Они берут карты за полгода и сверяют с журналом аптечного склада. Если в карте написано, что фельдшер ввёл больному какой-нибудь импортный препарат, значит, этот препарат ему перед сменой выдали по журналу, и там должна стоять подпись Зинаиды Марковны и подпись фельдшера. Если всё сходится, все довольны. А если не сходится, тогда начинается, — она выразительно округлила глаза, — тогда начинается такое, что лучше не надо.

Громов медленно отпил чай, горячий и крепкий, заваренный по-диспетчерски, так что ложка почти стояла. Картина, которая до этого складывалась обрывками, вдруг встала на место целиком. Если в Лёшкиных картах десятки импортных ампул, якобы введённых больным, то в журнале склада должны стоять десятки выдач этих ампул Лёшке, и против каждой — подпись того, кто выдавал. А значит, человек, выдававший ампулы, рискует в понедельник ничуть не меньше, чем сам Лёшка, и вот ему-то мёртвый фельдшер действительно был бы куда удобнее живого, потому что на мёртвого можно списать всё. Ключ ко всему лежал в журнале аптечного склада, а журнал лежал в сейфе у Зинаиды Марковны.

— Кать, а в журнал склада можно как-нибудь заглянуть? — спросил он как можно небрежнее. — Ну, чтобы самому проверить, что там про меня записано, а то я, знаешь, в последние месяцы был не в лучшей форме, мог и напутать что-нибудь.

— Ты что, Лёша, Зинаида Марковна этот журнал из рук не выпускает, она с ним, по-моему, даже в столовую ходит, — засмеялась Катя. — Хотя кое-что ты и правда напутал, я-то помню. — Она вдруг посерьёзнела и понизила голос. — Ты ведь в прошлом месяце сам ко мне подходил и просил, чтобы я тебя ставила на вызовы к старикам, к сердечникам. Я ещё удивилась, потому что раньше ты от таких бегал, говорил, что там одна тоска и корвалол. А тут вдруг сам просишь, да ещё шоколадку мне принёс, «Алёнку». Я, правда, тебя ставила, куда получалось. Это ведь ничего, что я ставила?

Громов посмотрел на неё и увидел, что она действительно волнуется, не сделала ли чего-то плохого, и от этого ему стало нехорошо. Теперь он понимал механизм до конца. Пожилому сердечнику дорогой импортный препарат в карте никого не удивит, ни врача, ни комиссию, потому что старикам с больным сердцем такие препараты и положены, а сами старики потом ничего не вспомнят и уж точно никуда не пожалуются. Лёшка выбирал вызовы, на которых удобнее всего воровать, и выбирал их руками вот этой девушки с косой, которая принесла ему лишнюю кружку.