— Ничего, Кать, ты ни в чём не виновата, — сказал он и сам удивился, как твёрдо это прозвучало. — Ты только, пожалуйста, больше никому про это не рассказывай, ладно? Ни Кнышеву, ни Зинаиде Марковне, ни вообще кому-нибудь. Это важно, правда.

Катя смотрела на него долго и внимательно, машинально закрыв журнал и разглаживая ладонью его обложку, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но она кивнула.

— Лёша, ты во что-то влез? — спросила она совсем тихо.

Ответить он не успел, потому что на пульте тревожно замигала лампочка, и Катя схватила трубку, а через минуту уже говорила в микрофон, и голос её поплыл под потолком по всей подстанции: «Четырнадцатая бригада, на выезд, Профсоюзная улица, общежитие ДСК, драка, мужчине плохо».

Общежитие домостроительного комбината было пятиэтажным панельным корпусом, в котором жили лимитчики, приехавшие в Москву строить Москву, и в третьем часу ночи в нём не спал, кажется, никто. В длинном коридоре третьего этажа горела одна лампочка из пяти, пахло тушёной капустой, махоркой и мокрыми портянками, на верёвке над головой висело чьё-то бельё, а у общей кухни толпились мужики в майках и трико, возбуждённо обсуждая, кто кого и за что. У стены, на полу, сидел здоровенный мужик лет тридцати пяти с разбитой бровью, в разорванной рубахе, а над ним возвышался молодой патрульный сержант в шинели и шапке с кокардой, уже доставший из планшета бланк.

— О, медицина приехала, — обрадовался сержант, завидев Тамару Ильиничну. — Вы гляньте его, товарищ доктор, быстренько, для порядка, что жив-здоров, и я его в вытрезвитель оформлю. Подрались они тут с соседом из-за бутылки, сосед его табуреткой приложил, а он, видите, сидит, ругается на всех, значит, в порядке.

— Не надо меня никуда, я сам дойду, — прохрипел мужик, пытаясь подняться и снова сползая по стене. — Отстаньте вы все от меня, я спать хочу, мне утром на смену. Если на комбинате узнают, что меня в вытрезвитель, мне премию срежут и в очереди на квартиру подвинут, вы понимаете или нет?

Тамара Ильинична присела рядом, посветила фонариком в зрачки, пощупала разбитую бровь, спросила, где болит, и мужик неопределённо махнул рукой куда-то в бок. Лицо у неё было серое от усталости, и Громов видел, что после сегодняшней ночи ей больше всего хочется, чтобы этот вызов оказался простым. Она пощупала рёбра, мужик охнул, и она кивнула сама себе: ушиб, возможно, трещина, алкогольное опьянение, ничего экстренного.

Но Громов смотрел на цифры. Они проступили над головой мужика в ту же секунду, как он вошёл в коридор, бледные и спокойные, как на мониторе, и спокойствия в них не было никакого: пульс сто двадцать шесть, давление девяносто на пятьдесят пять, и через минуту, когда он посмотрел снова, уже восемьдесят пять на пятьдесят. Мужик был бледен той особой, восковой бледностью, которую не даёт никакая водка, и на лбу у него выступил мелкий холодный пот, хотя в коридоре было душно.

— Товарищ, а где у вас сильнее всего болит? — спросил Громов, присаживаясь на корточки рядом. — Не в боку, а вообще, что сейчас беспокоит больше всего?

— Да плечо вот, левое, — буркнул мужик, морщась. — Сам не пойму, чего оно, табуреткой-то он мне в бок заехал, а ноет почему-то плечо, будто я его вывихнул.

Громов почувствовал, как у него внутри всё собирается в тугой холодный узел. Боль, отдающая в левое плечо после удара в левый бок, — это признак, который в учебниках описан ещё в прошлом веке и который пропускают до сих пор, потому что больной сам не понимает, при чём тут плечо, а врач не спрашивает. Кровь из разорванной селезёнки скапливается под диафрагмой, раздражает нерв, и боль уходит в плечо. Система только подтвердила то, что он уже знал: разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение, и продолжается.

Он наклонился к Тамаре и сказал негромко, чтобы не слышал сержант:

— Тамара Ильинична, померьте ему давление, пожалуйста. Просто померьте, больше ничего не прошу.

Она подняла на него глаза, и он увидел, что спорить она не будет. Ещё вечером, на Арбате, она бы отрезала, а сейчас молча достала тонометр, намотала манжету на мощную волосатую руку, накачала и долго смотрела на стрелку. Потом накачала ещё раз.

— Восемьдесят на пятьдесят, — сказала она тихо, и лицо у неё изменилось. — Плечо, говоришь? Левое? — Она положила ладонь мужику на живот, и тот дёрнулся и застонал. — Селезёнка. Малинин, носилки, быстро, он у нас кровью истекает.

— Какие носилки, товарищ доктор, я его в вытрезвитель оформляю, — возмутился сержант, помахивая бланком. — У меня инструкция, пьяный в общественном месте, драка, всё по форме. А в больничку вы его повезёте, он там проспится, и ищи его потом.

— Товарищ сержант, — Громов поднялся и встал перед ним, глядя прямо в глаза и не повышая голоса. — Вы, конечно, можете его оформить, это ваше право. Только у него внутреннее кровотечение, и через час в вытрезвителе он умрёт. А отвечать за это будет не вытрезвитель и не мы, мы-то его вам по акту передадим и напишем, что предупреждали. Отвечать будет тот, чья подпись стоит на бланке, то есть вы. Вам это надо, когда у вас вся служба ещё впереди?

Сержант открыл рот, закрыл его, посмотрел на бланк в своей руке, будто тот вдруг стал горячим, и сунул его обратно в планшет.

— Везите, — буркнул он. — Но я с вами поеду, мне потом рапорт писать, где он.

— Вот и хорошо, заодно и носилки поможете нести, — кивнул Громов. — А то нас трое, а он, сами видите, какой богатырь.

Мужики в майках, притихшие было, одобрительно загудели, кто-то хохотнул и услужливо подал сержанту упавшую с его головы шапку, а сержант, красный как рак, взялся за носилки с одного угла, и они понесли богатыря вниз по лестнице, на которой, как и везде в этом городе, лифта не было.

В машине Тамара Ильинична сразу поставила капельницу с полиглюкином, подвесив стеклянный флакон на крючок под потолком салона, и Громов, придерживая руку больного, чтобы игла не выскочила на ухабах, старался не давать ему уснуть. Он расспрашивал мужика обо всём подряд, потому что пока человек отвечает, он в сознании, а пока он в сознании, можно следить, не становится ли хуже.

— Звать-то тебя как, богатырь? — спросил он, когда РАФ, взвыв сиреной, вылетел на проспект.

— Фёдор, — пробормотал мужик, щурясь на качающийся флакон. — Фёдор Игнатьевич Сомов, бригадир второй бригады монтажников, между прочим, у меня почётная грамота от треста есть. Я ж не пьяница какой, доктор, я по праздникам только, а сегодня у Витьки сын родился, вот мы и отмечали, а он, дурак, на радостях полез доказывать, что его «Спартак» лучше моего «Динамо». А я из-под Вологды сам, у меня там мать, а здесь я уже шестой год, в очереди на квартиру девятый номер, а если узнают, что я в вытрезвитель попал, меня в конец очереди, вы понимаете?

— Не попадёшь ты в вытрезвитель, Фёдор Игнатьевич, это я тебе обещаю, — сказал Громов, глядя на цифры, которые медленно, но упорно ползли вниз, несмотря на капельницу.

Сержант, сидевший на откидном сиденье у двери, слушал этот разговор, и лицо у него понемногу вытягивалось, будто до него только теперь доходило, чего он чуть не натворил. А дядя Коля за перегородкой гнал машину так, как гнал, наверное, в сорок третьем свою полуторку под обстрелом, и на поворотах носилки кренились, а стеклянный флакон под потолком тихо позвякивал о крючок.

Дежурная больница оказалась старым четырёхэтажным корпусом с облупленными колоннами у входа, и приёмное отделение в эту ночь было похоже на вокзал в час пик. Каталки стояли вдоль стен коридора в два ряда, на них стонали, спали и ругались, санитарка в застиранном халате возила шваброй по мокрому кафельному полу прямо между носилками и ворчала на всех, кто мешал ей мыть, а за стеклянной перегородкой медсестра с усталым лицом переписывала в толстый журнал чьи-то фамилии.

Дежурный хирург вышел к ним минут через десять, молодой, но уже полысевший, в мятой хирургической робе с пятнами на животе, и первое, что он сделал, подойдя к носилкам, — потянул носом воздух и скривился.