«Спокойно, — сказал он себе тем тоном, каким говорил ординаторам над тяжёлыми больными. — Паниковать будем потом, когда станет понятно, из-за чего именно. А сейчас надо собрать анамнез».

И в эту секунду в правом верхнем углу зрения что-то мигнуло. Он решил было, что это блик от лампы, но блик не исчез, а развернулся в полупрозрачную панель, похожую на экран монитора в палате интенсивной терапии, и по ней побежали ровные строки.

'Носитель: Малинин Алексей Викторович, 23 года.

Диагностика носителя проведена.

Хроническое недосыпание, никотиновая зависимость, жировой гепатоз начальной стадии, дефицит мышечной массы.

ВНИМАНИЕ! В крови носителя обнаружен метиловый спирт в опасной концентрации.

Латентный период: завершается.

Время до необратимого поражения зрительного нерва и угрозы жизни: около 6 часов.

Функциональность Системы: 1%'.

Громов перечитал текст дважды и, как ни странно, успокоился, потому что с этим он умел работать. Метанол коварен именно тем, что первые часы почти ничем себя не выдаёт: тошнота и тупая головная боль, которые легко списать на выпитое. Потом печень перерабатывает его в муравьиную кислоту, кровь закисляется, первым сдаётся зрительный нерв, и человек слепнет, а если ему не помочь, то вскоре и умирает. Громов видел десятки таких отравлений, и ни одно не было смешным, но сейчас он едва не рассмеялся.

Противоядием от метанола служит обычный этиловый спирт, потому что печень предпочитает именно его и занимается им, пока яд потихоньку выводится, не успевая превратиться в отраву. В его времени для этого давно были лекарства и аппараты, а здесь у него, похоже, была только собственная голова. Выходило, что Лёшке Малинину, которого грозились выгнать за пьянство, чтобы остаться в живых, предстояло напиться, причём по часам и строго дозированно, а ещё раздобыть соду и выпить много воды.

«Прекрасно, — подумал Громов, умываясь ледяной водой. — Просто замечательно. Никто в здравом уме в такое не поверит, так что рассказывать нельзя никому».

Он вытер лицо жёстким вафельным полотенцем, висевшим на гвозде, и вышел, стараясь держаться ровно.

Шкафчик Малинина нашёлся в раздевалке, где на крючках висели пальто и пахло гуталином, по фамилии, выведенной химическим карандашом на полоске лейкопластыря. Внутри царил бардак, достойный хозяина: скомканный свитер, пачка «Явы», растоптанные кеды и в глубине бутылка армянского коньяка с тремя звёздочками на этикетке, отпитая примерно на треть. Громов вытащил пробку и понюхал, но ничего особенного не почувствовал, коньяк как коньяк, разве что чуть резче обычного, только ведь метанол по запаху от обычного спирта не отличишь, на этом и держится вся его подлость.

Он постоял с бутылкой в руках, пытаясь сообразить, откуда у фельдшера, который, судя по всему, едва сводил концы с концами, дефицитный армянский коньяк, и почему отравленным оказался именно он. Выкидывать бутылку он не стал, а завернул её в свитер и засунул поглубже, потому что это была улика.

Медицинский спирт должен был храниться на аптечном складе, и Громов решительно постучал в дверь с табличкой. Открыла полная приятная женщина лет пятидесяти в накрахмаленном халате, с аккуратной химической завивкой и очками на цепочке, за спиной которой виднелись стеллажи, массивный сейф и стол с деревянными счётами.

— Лёшенька, — всплеснула она руками так, будто он пришёл к ней на именины. — А я слышала, как тебя Борис Аркадьевич песочил, ну зачем ты опаздываешь, знаешь же, какой он сейчас нервный из-за проверки. Тебе чего, милый?

— Зинаида Марковна, — Громов прочёл имя на нагрудной табличке, — мне бы спирта немного, граммов сто, для обработки, а то у нас в укладке закончился.

Она поправила очки, посмотрела на него поверх стёкол и, не глядя, щёлкнула костяшкой на счётах, словно заодно списала куда-то и его.

— Лёшенька, ну ты же знаешь, что без требования от Тамары Ильиничны я ни грамма не выдам, у меня всё по журналу, каждую каплю списываю, а то потом с меня же и спросят. — Она помолчала и вдруг спросила совсем другим, участливым голосом: — А сам-то ты как себя чувствуешь? Бледный какой-то, и глаза нехорошие. Голова, случаем, не болит?

— Немного побаливает, но это, наверное, от Кнышева, — пробормотал Громов и почему-то не смог отвести взгляда от её рук, которые аккуратно, по сантиметру, выравнивали журнал на краю стола.

— Ну иди, милый, иди работай, — вздохнула она и прикрыла дверь.

Круглые часы в коридоре показывали без тринадцати семь, и из чужой памяти тут же всплыл очень неприятный факт: спиртное в магазинах продаётся только до семи вечера, и ни минутой позже. Шесть часов на жизнь и тринадцать минут на магазин, отсчёт шёл сразу по двум циферблатам, и обе стрелки неслись вперёд.

— Четырнадцатая бригада, на выезд, — ожил под потолком динамик девичьим голосом, в котором сквозь хрип слышалась усталость. — Четырнадцатая, Ленинский проспект, девяносто один, квартира сорок три, женщина без сознания, повод к вызову — плохо с сердцем.

Машиной оказался белый РАФ с красной полосой и синей мигалкой на крыше, в салоне пахло карболкой и остывшим табаком, а по лобовому стеклу со скрипом ходили дворники, разгоняя октябрьскую морось. Тамара Ильинична села впереди, а водитель, дядя Коля, как подсказала откуда-то чужая память, вывел машину со двора и включил сирену.

— Дядь Коль, — позвал Громов, пересев поближе к перегородке и понизив голос, — останови у гастронома на углу буквально на две минуты, мне очень надо, а потом я всё объясню, честное слово.

Дядя Коля глянул на него в зеркало, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на жалость пополам с осуждением.

— Лёха, ну ты даёшь, только от Кнышева вышел, а уже опять туда же, — проворчал он, но скорость сбавил. — Ладно, две минуты, и то если Тамара не видит, а она всё видит, у неё глаза на затылке, как у ястреба.

— Я всё прекрасно слышу, Николай Степанович, — сообщила Тамара Ильинична, не отрываясь от карты вызова, которую заполняла на колене, и ручка в её пальцах на секунду замерла. — И если он сейчас пойдёт за бутылкой, на вызов я поеду одна, а про него напишу Кнышеву рапорт, и на этот раз не пожалею.

— Тамара Ильинична, мне нужна не бутылка, а лекарство, — сказал Громов, прекрасно понимая, насколько жалко это звучит. — Вы потом поймёте, я обещаю, а сейчас просто поверьте, что мне это правда надо, иначе мне станет очень плохо, и вам со мной тоже.

Она ничего не ответила, но дядя Коля крякнул и притормозил у гастронома, и Громов выскочил из машины, и в кармане брюк, по счастью, нашлась мятая трёшка. В винно-водочном отделе стояли трое мужиков, у одного из авоськи торчал батон за тринадцать копеек, а продавщица с высокой причёской и в синем халате уже тянулась к табличке «Закрыто».

— Девушка, милая, одну «Столичную», очень вас прошу, я на вызове, меня там человек ждёт, — выдохнул он, протягивая трёшку поверх голов, и мужики обернулись с одинаковым весёлым изумлением.

— Ишь ты, доктор, на вызове он, — хохотнул кто-то в очереди, но без всякой злобы. — Давай уж, Валюша, отпусти медицине, а то помрёт у него там кто-нибудь, и грех на нас будет.

Продавщица фыркнула, но бутылку дала, и Громов, сунув её во внутренний карман халата, вернулся в машину, где Тамара Ильинична смотрела прямо перед собой с таким лицом, будто ехала на похороны собственной веры в человечество.

Квартира сорок три оказалась на четвёртом этаже пятиэтажки без лифта, и к третьему пролёту Громов понял, что сердце Лёшки Малинина к таким нагрузкам не готово: оно колотилось где-то в горле, а перед глазами поплыли светлые мушки. Дверь открыла девочка лет двенадцати в школьной форме, с пионерским галстуком, съехавшим набок, и с огромными заплаканными глазами, а из комнаты доносился голос забытого телевизора.

— Мама упала на кухне, прямо когда суп наливала, я её зову, а она не отвечает и дышит как-то странно, — затараторила она, теребя концы галстука и пятясь в коридор. — Вы же ей поможете, правда?