— Сколько у нас времени?

— Мало. — Он повернулся к ней. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

— Что?

— Поехала в гарнизон. Сегодня. Взяла отпуск. Оформила перевод. Куда угодно. Подальше отсюда.

Она села. Резко.

— Нет.

— Полина.

— Нет. — Она смотрела на него. Твёрдо. — Ты меня учил: княжна не прячется. А теперь сам отправляешь меня?

— Это другое.

— Ничего не другое. — Она скинула одеяло. Встала. Голая. Подошла к окну. Снег. Горы. Тишина. — Я остаюсь. И если будет война — я буду в ней. С тобой.

Он молчал. Потом встал. Подошёл. Обнял сзади. Его руки легли на её живот. Подбородок — на плечо.

— Ты не понимаешь, что значит война.

— Объясни.

— Война — это не клинки. Не выстрелы. Это люди. Которые умирают. За идею. За кровь. За то, что было сто лет назад. — Он сжал её крепче. — Я не хочу, чтобы ты была в этом.

— А я не хочу, чтобы ты был один.

Он развернул её. Взял лицо в ладони. Посмотрел. Долго. Потом улыбнулся. Уголком губ. Редко.

— Упрямая.

— Твоя.

Он поцеловал её. Медленно. Потом поднял. Понёс в кровать. Положил. Накрыл собой.

— Тогда слушай. — Его голос изменился. — Если что-то начнётся — ты делаешь то, что я скажу. Без вопросов. Без споров. Поняла?

— Поняла.

- Поняла, хозяин.

Он улыбнулся. Опасный. Горячий.

- Хорошая девочка.

Он начал медленно. Не как всегда. Не жёстко. Не быстро. Он раздевал её. Медленно. Каждую часть тела. Целовал. Долго. Её шею. Ключицы. Грудь. Соски. Живот. Бёдра. Внутреннюю сторону. Она выгибалась. Стонала. Он не спешил. Как будто запоминал. Как будто это был последний раз.

— Аслан…

— Тише.

Он опустился ниже. Язык коснулся её. Медленно. Долго. Она вцепилась в простыню. Кончила. Быстро. Слишком быстро. Он поднялся. Вошёл. Глубоко. Медленно. Смотрел ей в глаза. Каждый толчок — как слово. Как обещание.

— Ты моя.

— Твоя.

— Навсегда.

— Навсегда.

Герои романа переживают эмоциональный и интимный момент близости, после чего остаются вдвоем в тишине.

— Я хочу кое-что тебе показать, — сказал он наконец.

— Что?

— Встань. Оденься. Тепло.

Он вёл её в горы. Пешком. По узкой тропе. Снег. Ветер. Тишина. Они шли час. Может, больше. Полина не спрашивала. Просто шла. Он впереди. Она — за ним. След в след.

Они вышли на площадку. Высоко. Над облаками. Внизу — долина. Деревня. Гарнизон. Всё маленькое. Далеко. Здесь — только они. И небо.

На площадке стоял камень. Большой. Плоский. С высеченными именами. Много. Десятки.

— Что это?

— Могила. — Он подошёл. Положил руку на камень. — Здесь лежат мои. Дед. Отец. Дядя. Все, кто не смирился. Все, кто погиб.

Она подошла. Прочитала. Имена. Даты. Некоторые — старые. Девятнадцатый век. Некоторые — новые. Девяносто четвёртый.

— Здесь и моё имя есть. — Он показал. — Аслан Караев. Они думают, я мёртв. Двадцать лет.

— Зачем ты привёл меня сюда?

Он повернулся. Взял её руки. Сжал.

— Потому что хочу, чтобы ты знала. Если что-то случится — ты придёшь сюда. И оставишь камень. У входа. У этого камня. Я пойму.

— Ты говоришь так, будто прощаешься.

— Нет. — Он притянул её. Обнял. Крепко. — Я говорю так, будто готовлюсь. К худшему. Чтобы ты знала, что делать. Если меня не будет.

Она отстранилась. Посмотрела ему в глаза.

— Тебя не будет.

— Полина…

— Тебя не будет, — повторила она. — Потому что ты обещал. Ты обещал, что не отпустишь меня. Никогда. Помнишь?

Он молчал. Потом кивнул.

— Помню.

— Тогда не говори так. Никогда.

Он улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгое время. Притянул её. Поцеловал. Долго. На ветру. На снегу. Над миром.

— Идём домой, — сказал он. — Холодно.

— Идём.

Они спускались молча. Держась за руки. И Полина чувствовала: что-то изменилось. Не в нём. В ней. Она больше не боялась. Ни его. Ни Аслана. Ни того, что будет.

Она была его. И этого было достаточно.

Дома он затопил камин. Она приготовила еду. Простую. Они ели. Молча. Потом сидели у огня. Она — на полу. Он — в кресле. Её голова на его коленях. Его рука в её волосах.

— Аслан?

— М?

— Расскажи мне о своём отце.

Он молчал долго. Потом начал.

— Он был князем. Настоящим. Не по крови. По духу. Люди шли за ним. Не потому, что боялись. Потому что верили. Он говорил мало. Делал много. Мать говорила: он был как скала. Не двигался. Даже когда всё рушилось.

— Он погиб в девяносто четвёртом?

— Да. — Голос стал тише. — Его убили в собственном доме. При мне. Мне было шесть. Я помню всё. Как они вошли. Как он встал между ними и мной. Как упал. Мать схватила меня. Вытащила через окно. Мы бежали в лес. Три дня. Она несла меня на руках. Потом нас нашли. Русские. Она сказала: «Он — мой сын. Он — русский». Так я стал Каиром.

— А мать?

— Умерла через год. Болезнь. Или горе. Не знаю. Я остался один. В интернате. Потом — училище. Потом — служба. Я стал тем, кем стал. Но кровь — она помнит. Всегда.

Полина подняла голову. Посмотрела на него.

— Ты не один.

— Знаю. — Он посмотрел в ответ. — Теперь — не один.

Он поднял её. Посадил к себе на колени. Лицом к лицу. Она обвила его шею. Поцеловала. Он ответил. Медленно. Глубоко. Потом взял её. Прямо в кресле. Медленно. Долго. Она двигалась сама. Он смотрел. Как она выгибается. Как её грудь колышется. Как она кусает губы.

— Скажи, — выдохнул он.

— Я твоя. Навсегда.

— Навсегда.

Они кончили вместе. Тихо. Как будто боялись спугнуть момент.

Потом он нёс её в спальню. Положил. Лёг рядом. Обнял.

— Завтра, — сказал он. — Мы начнём готовиться.

— К войне?

— К жизни. — Он поцеловал её в лоб. — Спи.

Она закрыла глаза. И уснула. Без страха. Без сомнений.

А за окном снова падал снег. И где-то в горах, далеко, зажигались огни. Чужие. Они приближались.

Но она этого не видела. Она спала. В его руках.

Прошла неделя.

Полина не считала дни. Она просто жила. Утро начиналось с его рук на её теле. День — с его уроков: язык, движения, взгляд. Вечер — с огня в камине и его голосом. Ночь — с ним внутри неё. Каждую ночь. По-разному. Жёстко. Медленно. Грубо. Нежно. Но всегда — до беспамятства.

Она перестала быть офицером. Перестала быть русской. Перестала быть той, кем была раньше. Она стала его. Полностью. Без остатка.

Он стал другим. Мягче. Иногда улыбался. Иногда шутил. Иногда просто смотрел на неё — долго, молча — и в этом взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Что-то, от чего внутри становилось тепло.

Аслан не приходил. Но они знали: он готовится. Ждёт.

И однажды утром Каир разбудил её не поцелуем. Не прикосновением. Словом.

— Сегодня.

Она открыла глаза.

— Что сегодня?

— Он идёт. — Каир сидел на краю кровати. Одетый. Собранный. — Разведка донесла. Он собрал людей. Двадцать человек. Идут сюда. Будут к полудню.

Полина села. Простыня упала. Грудь обнажилась. Она не прикрылась.

— Что мы будем делать?

— Ты останешься здесь.

— Нет.

— Полина…

— Нет. — Она встала. Подошла к нему. Голая. Встала между его колен. Взяла его лицо в ладони. — Мы это уже проходили. Я не прячусь.

Он смотрел на неё. Долго. Потом вздохнул.

— Хорошо. Но ты будешь делать то, что я скажу.

— Буду.

— Скажи правильно.

— Буду, хозяин.

Он улыбнулся. Уголком губ.

— Хорошая девочка.

Он готовил её два часа.

Сначала — одежда. Не платье. Не форма. Кожаные штаны. Чёрные. Обтягивающие. Рубашка. Тёмная. Плотная. Кожаная куртка. Сапоги. Волосы он заплёл. Туго. В косу. Чтобы не мешали.

Потом — оружие. Он дал ей нож. Небольшой. Лёгкий. С серебряной рукоятью.

— Это мой. От отца. Теперь твой. Держи вот так. Большой палец здесь. Удар — снизу вверх. Один раз. В живот. Или в горло. Поняла?