Кавказское солнце палило нещадно. Плац гарнизона раскалился так, что воздух над бетоном дрожал и струился, как над раскалённой сковородой. Полдень. Самый жаркий час. И самый унизительный — потому что именно в этот час полковник Каир Исмаилов проводил строевой смотр.

Рота стояла по стойке «смирно». Тридцать пар глаз смотрели прямо перед собой. Тридцать прямых спин. Тридцать капель пота, стекающих по вискам. Никто не смел дышать слишком громко. Все знали: полковник Исмаилов не терпит ни малейшей расхлябанности. Двадцать лет службы. Двадцать лет в горах. Ни одного выговора. Ни одного проступка. Его звали Горным Тигром — и он заслужил это имя.

Но сегодня полковник Исмаилов не смотрел на роту.

Он смотрел на неё.

Капитан Полина Смирнова стояла в третьей шеренге, и её форма сидела так, как не должна сидеть на офицере. Китель натянулся на груди, пуговицы держались на честном слове, грозясь отлететь при каждом вдохе. Юбка обтянула бёдра — округлые, тяжёлые, созданные для того, чтобы сводить с ума. Пилотка сидела чуть набок, дерзко, вызывающе. Каштановые волосы выбились из-под неё и липли к вспотевшим щекам, обрамляя лицо с пухлыми губами и тёмными, чуть раскосыми глазами.

Она была пышкой. Тяжёлой, сочной, аппетитной. И она это знала. И, чёрт возьми, она этим пользовалась.

Каир стоял на возвышении, скрестив руки на груди. Чёрная борода, тёмные глаза, зелёный китель с погонами полковника. Он был высок — метр девяносто, не меньше. Широк в плечах. С руками, которые помнили оружие и не только. Его лицо было высечено из камня: резкие скулы, тяжёлая челюсть, шрам над левой бровью — память о первой чеченской. Он не улыбался. Никогда.

Сегодня эта девчонка перешла черту.

— Капитан Смирнова! — его голос разнёсся по плацу, как выстрел. — Три шага вперёд!

Полина вышла из строя. Чётко. Ровно. Но в глазах — ни капли страха. Только вызов. Только дерзость. Только что-то ещё, что она сама боялась признать.

— Доложите, почему вы снова нарушили форму одежды.

Она вскинула подбородок. Грудь колыхнулась.

— Товарищ полковник, форма соответствует уставу. Если устав не рассчитан на женскую фигуру — это вопрос к уставу, не ко мне.

По строю прошёл сдавленный смешок. Кто-то фыркнул. Каир медленно спустился с возвышения. Каждый его шаг отдавался в тишине. Тридцать человек замерли. Он остановился в полуметре от неё. Так близко, что она почувствовала запах его кожи — табак, пот, что-то дикое, мужское, от чего подгибались колени.

— Вы дерзите мне, капитан.

— Я говорю правду, товарищ полковник.

— Правда здесь — только моя.

Полина сглотнула. Но не отвела глаз. Каир обошёл её кругом — медленно, как хищник обходит добычу. Она чувствовала его взгляд на своей спине. На талии. На бёдрах. Он остановился за спиной. Его голос упал до шёпота, который слышала только она.

— Сегодня. Двадцать один ноль-ноль. Мой кабинет. Без формы. — Пауза. — И без трусов.

Она вздрогнула. По спине прошёл холод. Или жар. Она сама не поняла. Соски затвердели под кителем, проступая сквозь тонкую ткань. Между ног стало влажно.

— Это приказ, товарищ полковник?

— Это выбор, капитан. — Он вернулся к ней лицом. — У вас есть время до вечера. Решайте.

Он развернулся и пошёл к штабу. Рота осталась стоять. Полина — в центре. Щёки горели. Сердце колотилось. Она ненавидела его. Ненавидела так сильно, что готова была убить.

И всё же в двадцать один ноль-ноль она стояла перед его дверью.

Кабинет полковника Исмаилова находился на втором этаже штаба. Узкий коридор. Тусклая лампа. Дверь из тёмного дерева. Полина стояла перед ней уже пять минут. Рука не поднималась постучать.

«Уходи, — говорил внутренний голос. — Развернись. Уйди. Он не посмеет ничего сделать».

Но она знала — посмеет. Он всё посмеет. И именно это её и притягивало. Не власть. Не погоны. А то, как он смотрел на неё. Как будто видел насквозь. Как будто знал каждую её грязную мысль.

Она постучала.

Дверь открылась до того, как её кулак коснулся дерева.

Каир стоял в проёме — без кителя, в одной белой рубашке с закатанными рукавами. На предплечьях — татуировки. Чёрные. Руны. На шее — серебряный медальон на цепочке, тускло блестящий в свете настольной лампы. Он молча отступил в сторону.

Полина вошла.

Кабинет был простым: стол, сейф, карта на стене. И запах — его запах, которым пропиталось всё. Табак. Кожа. Мужчина.

— Раздевайся.

— Я…

— Ты пришла сюда не спорить. — Он закрыл дверь. Щёлкнул замок. — Или ты думала, я буду уговаривать?

Полина подняла руки к пуговицам. Пальцы дрожали. Она ненавидела себя за это. Первая пуговица. Вторая. Третья. Блузка распахнулась. Под ней — чёрный кружевной бюстгальтер, который едва сдерживал тяжёлую грудь. Соски проступали сквозь кружево, твёрдые, набухшие.

Каир не двигался. Смотрел. Его взгляд скользил по её телу, как рука.

— Дальше.

Она расстегнула юбку. Та упала к ногам. Чёрные трусики — тонкая полоска ткани. Чулки. Туфли.

— Всё.

Она сняла трусики. Осталась в белье и чулках. Каир подошёл. Медленно. Взял её за подбородок. Повернул лицо к свету.

— Ты знаешь, почему я тебя вызвал?

— Потому что я дерзила.

— Нет. — Он отпустил её. — Потому что ты смотришь на меня так, будто хочешь, чтобы я тебя сломал. И я устал ждать, когда ты признаешься.

Он расстегнул ремень. Медленно вытянул его из шлёвок. Кожаный. Тяжёлый. Сложил пополам. Хлопнул по ладони.

— Наклонись над столом.

— Каир…

— Полковник. Или хозяин. Выбирай.

Она наклонилась. Животом на холодную столешницу. Щёкой на бумаги. Попа — вверх. Юбка задралась. Трусики она уже сняла.

Первый удар ремнём обжёг так, что она вскрикнула. Второй — по другой щеке. Третий — ниже, по бёдрам. Кожа покраснела. Она чувствовала каждый удар — и каждый отзывался между ног.

— Считай.

— Один… два… три…

Он бил размеренно. Не спеша. Каждый удар — как приговор. К десятому она перестала считать. К пятнадцатому — плакала. К двадцатому — умоляла.

— Пожалуйста… хватит…

Он остановился. Отбросил ремень. Наклонился над ней. Его борода коснулась её шеи. Горячее дыхание обожгло ухо.

— Хватит? — прошептал он. — Ты уверена?

Его рука скользнула между её ног. Она была мокрая. Насквозь. Он рассмеялся — низко, гортанно.

— Вот что я думал. Ты не хочешь, чтобы я останавливался.

Он развернул её. Поднял. Посадил на стол. Раздвинул ноги коленом.

— Скажи это.

— Что…

— Скажи, что хочешь меня.

Она молчала. Секунду. Две. Потом:

— Хочу.

Он вошёл одним толчком. Глубоко. Так, что она вцепилась в его плечи ногтями. Он начал двигаться — жёстко, без пощады. Стол скрипел. Бумаги летели на пол. Её грудь вырывалась из бюстгальтера при каждом толчке.

— Ты будешь моей, — рычал он. — Скажи.

— Я… твоя…

— Громче.

— Я твоя!

Он кончил с её именем на губах. Она — за секунду до него, содрогаясь всем телом. Волна за волной. Она кричала так, что наверняка слышали в соседнем здании.

Потом он держал её. Долго. Не отпускал. Гладил по волосам. Целовал в висок.

— Завтра, — сказал он тихо. — Ты переезжаешь ко мне.

— Это приказ?

— Это факт.

Полина проснулась от того, что её тело горело.

Она лежала на узкой койке в своей комнате в общежитии для офицеров. Форма висела на стуле — аккуратно сложенная, будто её кто-то складывал. Она не помнила, как вернулась. Не помнила, как легла. Помнила только его руки. Его голос. Его член внутри себя. И то, как кричала.

Она села. Простыня прилипла к бёдрам. Между ног всё ещё ныло. Сладко. Тяжело. Она провела рукой по заднице — кожа была горячей. Следы ремня остались. Она чувствовала их под пальцами — выпуклые полосы.