Женщина сжалась в комок. Толпа подступает к ней вплотную. Он видит, как они пинают её, плюют на неё.

— Оставьте её! — кричит он. — Грязные негодяи, прочь он неё руки! 

Но его вопль заглушён музыкой. Теперь уже около дюжины фермеров окружают женщину плотным кольцом. Женщина шатается, чуть не падая с ног, туда и сюда мечется, но везде наталкивается на сплошное кольцо. Удары сыплются на её разбитую грудь и спину. Она часто и тяжело дышит и, одичавшая он ужаса, ищет спасения, но круг не размыкается, и они снова и снова отбрасывают её внутрь. Когда она падает, они рывком подымают её и снова швыряют, схватив за руки и перебрасывая по кругу. Когда круг размыкается, другие жители деревни тянутся к ней. Снова раздаются ругательства. Все бьют раскрытыми ладонями, и, кажется, никто не бьёт по животу. Удары наносятся с большой силой. Струйка крови течёт по её подбородку и шее, а колено и одна ягодица в ссадинах, образовавшихся при падении на землю. Она прихрамывает — должно быть, подвернула ступню. Совершенно беззащитная из-за своей наготы, она не делает попыток защититься или хотя бы оберегать живот. Сжимая колосья пшеницы, она покорно подчиняется своим мучителям, позволяя швырять, щипать и толкать себя. Толпа колышется возле неё; все сменяются по очереди. Сколько она ещё выдержит? Чего они хотят? Забить её до смерти? Или заставить скинуть ребёнка в их присутствии? Майкл не мог представить себе ничего подобного. Он чувствует удары, наносимые ей, так, будто они ложатся на его собственное тело. Если б он мог, то поразил бы этих людей насмерть молниями. Где их уважение к жизни? Эта женщина должна быть неприкосновенной, а они мучат её.

Толпа вопящих людей скрывает её. Когда спустя одну — две минуты они расступаются, она стоит на коленях, близкая к обмороку. Её губы кривятся в истерических сдавленных рыданиях, она вся дрожит, голова её поникла. Всё её тело покрыто грязью, на правой груди кровавые следы чьих-то ногтей.

Но вот музыка становится неожиданно монотонной, словно предвещая наступление кульминационного момента. “Сейчас они придут за мной, — думает Майкл. — Меня заставят убить её, или натянуть, или ударить её по животу, или бог знает что ещё”. Но никто даже не взглядывает на его темницу.

Три жреца запевают в унисон; музыка звучит всё глуше; жители деревни отступают назад, собираясь группами по периметру площади. А женщина, вся дрожа, неуверенно встаёт и оглядывает своё окровавленное и избитое тело. Лицо её не выражает ничего — она вне боли, вне стыда, вне ужаса. Она медленно идёт к костру. Натолкнувшись на жар пламени, отступает и выпрямляется. Теперь она стоит у самого костра, спиной к огню. Языки пламени почти достают до неё. Вся спина покрыта царапинами. Таз широкий, кости развёрнуты, так как уже близится время родов.

Громкость музыки вновь нарастает. Жрецы умолкают и замирают в неподвижных позах. Очевидно, близится решающая минута. Может, она прыгнет в пламя?

Нет! Женщина взмахивает руками, протягивая колосья пшеницы к пламени костра, и выбрасывает их в огонь — две короткие вспышки, и они исчезают. Раздаётся немыслимый рёв, музыка превращается в грохочущую какофонию. Изнурённая нагая женщина неверной походкой отходит от костра и падает на левое бедро, конвульсивно всхлипывая. Жрецы величественно уходят в темноту, исчезают и жители деревни. Но площади остаются только двое: скорчившаяся на земле женщина и высокий бородатый человек. Майкл вспоминает, что видел его в центре толпы, когда били женщину. Мужчина подходит к ней, подымает её и нежно качает. Он целует её исцарапанную грудь, легонько проводит рукой по животу, как бы удостоверясь, что дитя цело. Женщина льнёт к нему. Он что-то тихо ей говорит, она отвечает хриплым от шока голосом. Мужчина берёт её на руки и легко поднимает и несёт её к одному из зданий на противоположной стороне площади.

Всё окончилось, остался только костёр. Проходит много времени — никто больше не появляется. Майкл отходит от окна и, вконец сбитый с толку, бросается на постель.

Вокруг темно и тихо. Картины жуткой церемонии снова проносятся перед Майклом. Он вздрагивает, чувствуя, что вот-вот заплачет. Наконец забывается тяжёлым сном.

Его будят к завтраку. Прежде чем подняться, он несколько минут рассматривает поднос. Больные после вчерашней ходьбы мускулы протестующе отзываются на каждое движение. Он ковыляет к окну — там, где был костёр, осталась лишь груда пепла. Снуют по своим делам жители, сельскохозяйственные машины уже направляются к полям. Он плещет водой в лицо, отправляется в воронкообразное устройство, автоматически идёт в душ и, не найдя его, удивляется, как он терпит слой грязи, накопившейся на его коже. Прежде он не осознавал, как прочно укоренилась в нём привычка — в начале каждого дня забираться под ультразвуковые волны.

Он принимается за поднос: соус, хлеб, сырые фрукты, вино; всё выглядит очень аппетитно. Прежде чем он успевает управиться с едой, дверь камеры отворяется, и входит женщина, одетая в короткий костюм, принятый в коммуне. Он догадывается, что она не из рядовых работников: у неё холодный властный взгляд, а лицо имеет интеллигентное выражение. Ей, наверное, около 30 лет. Как и другие женщины коммуны, она стройна; у неё эластичные мускулы, длинные ноги и маленькие груди. Чем-то она напоминает ему Микаэлу, только её короткие волосы каштанового цвета гладко острижены. На левом её боку с ремня свисает оружие.

— Мне не доставляет удовольствия вид твоей наготы, — сказала она непререкаемым тоном. — Оденься, и тогда мы сможем поговорить. 

Она говорила на языке монады! Правда, проглатывались с акцентом окончания слов, словно её ослепительно сверкающие зубы откусывали им хвосты; гласные звуки были искажены. Однако, несомненно, это был язык его родного здания. Наконец-то он установит с ними связь!

Он поспешно набрасывает на себя свою одежду, она с каменным лицом наблюдает за ним. Очевидно, она не из покладистых.

— В монадах, — говорит он, — нас не слишком заботит, одеты мы или раздеты. Мы живём в так называемом постуединённой культуре. 

— Но здесь не монада! 

— Я понимаю, что нарушил ваши обычаи, и сожалею об этом. 

Наконец он прикрыл свою наготу. Она несколько смягчилась, благодаря его извинениям и послушанию. Сделав несколько шагов в глубину камеры, она говорит:

— Давно уже среди нас не появлялся шпион из монад. 

— Я не шпион! 

Холодная скептическая улыбка.

— Тогда почему ты здесь? 

— Я не собирался ничего делать на землях вашей коммуны. Я только проходил по ним, направляясь на запад, к морю. 

— В самом деле? — она сказала это так, словно он сообщил ей, что вышел прогуляться к Плутону. — Значит, ты путешествуешь? И, конечно, один? 

— Да. 

— И когда же началась твоя увеселительная прогулка? 

— Вчера, рано утром, — ответил Майкл, — Я из монады 116. Компьютерный наладчик, если это вам что-нибудь говорит. Я внезапно почувствовал, что больше не могу оставаться внутри здания: я должен узнать, на что похож внешний мир. И тогда я устроил себе выходной пропуск и улизнул из монады перед самым рассветом. Я пришёл ни ваши поля, ваши машины увидели меня, и вскоре меня “подцепили”. Всему виной языковый барьер. Я не мог объяснить, кто я такой. 

— Что ты надеешься узнать, шпионя за нами? 

— Я же сказал вам, что я не шпион, — устало говорит он, сразу сникнув. 

— Монадские люди не имеют привычки удирать из своих зданий. Я много лет имела дело с людьми этого рода, я знаю, как вы мыслите. — Взгляд её холодных глаз упёрся в него. — Да вас бы парализовал ужас через пять минут, после того как вы вышли, — добавила она. — Конечно же тебя натренировали для этой миссии, иначе ты был бы не способен продержаться целый день в полях. Никак не пойму, зачем они послали тебя. У вас свой мир, а у нас — свой. У нас нет конфликтов, наши интересы не сталкиваются, а значит, нет нужды в шпионаже. 

— Целиком с вами согласен, — говорит Майкл. — Именно поэтому я не шпион.