И всё кончается. Оркестранты позволяют ему взять финальный аккорд, и он обрывает череповзрывательный пятикратный планетный союз и тройную фугу финалом, длящимся почти десять секунд. Затем руки вниз, выключение и — стена молчания встаёт на 90 километров высоты. На этот раз он сделал, что хотел. Он выпотрошил все черепа. Он сидит, вздрагивая, кусая губы, ошеломлённый ламповым освещением, чуть не плача. Он не смотрит на остальных оркестрантов. Сколько прошло времени? Пять минут? Пять месяцев? Пять веков? Пять миллионов лет? И вот наконец… овация! Все римляне на ногах — вопят, хлопают себя по щекам — высшая дань. Четыре тысячи человек выбрались из своих кресел, чтобы поколотить себя пальцами по щекам. Диллон смеётся, запрокинув голову, встав на ноги и откинув руки к Нэту, к Софро, ко всем шестерым. Сегодня всё было лучше, чем всегда. Даже эти римляне поняли. А что они сделали, чтобы заслужить такой концерт? “Этакие чурбаны! — думает Диллон. — Они вытянули из нас самое лучшее, чтобы заставить нас зажечь их. И мы их зажгли! Мы вышибли мозги из их жалких сгнивших черепов.”

Овация продолжается.

“Прекрасно! Прекрасно! Мы великие артисты. А теперь надо убираться отсюда, прежде чем я свалюсь с ног от усталости”. 

Он никогда не общается с остальными членами группы после представления. Все они давно поняли, что чем меньше они будут видеться друг с другом в часы досуга, тем интимнее будет их профессиональное сотрудничество. Нет ни внутригрупповой дружбы, ни даже внутригрупповой половой жизни. Они все чувствуют, что любой вид сношения, будь то гетеро, гомо или тройственный — это для них смерть, и оставляют всё это для внешнего мира. А у них есть музыка, объединяющая их. Поэтому он уходит один.

Зрители теснятся к выходам, и Диллон, ни с кем не попрощавшись, выходит по артистической лестнице и спускается на один этаж ниже. Одежда его мокра от пота, и ему в ней очень неудобно. Что-то надо с ней сделать. Крадучись по коридору 529-го этажа, он открывает первую попавшуюся дверь в жилые комнаты, входит и обнаруживает там скорчившуюся перед экраном парочку шестнадцати-семнадцати лет. Он обнажён, а на ней только бюстгальтер; оба явно возбуждены, но не настолько, чтобы не заметить его.

— Диллон Кримс! — со стоном выдыхает женщина, разбудив двоих или троих детей. 

— Привет, — отвечает Диллон, — я только хотел воспользоваться вашим душем, ладно? Я постараюсь не тревожить вас. Понимаете, я даже не буду разговаривать — я ещё не пришёл в себя после выступления. 

Он сбрасывает с себя потные одежды и забирается под душ. Душ гудит и присвистывает, счищая с него грязь и пот. Затем он проделывает то же самое с одеждой. Тем временем женщина приближается к нему. Она уже без бюстгальтера; белые отпечатки пряжек на её розовой манящей плоти быстро краснеют. Стоя на коленях перед ним, она руками тянется к его члену.

— Нет, — говорит он, — не тронь! 

— Но почему? 

— Я только хотел воспользоваться душем — не выношу собственной вони. А блудить я собираюсь па пятисотом этаже. 

Пальцы её рук скользят по его ляжкам. Он мягко отводит её руки, а женщина изумлённо глядит, как он одевается.

— Ты не хочешь? — спрашивает она. 

— Не здесь. 

Он идёт к дверям, а она всё ещё недоумевает. Её шокированный взгляд печалит его. Сегодня он должен быть в центре здания, а завтра наверняка он придёт к ней и тогда всё объяснит. Он записывает номер комнаты: 52908. Вообще-то блудить полагается наугад, но черт с ним: он обязан ей за её пыл и за её разочарование. Но не сегодня, а завтра…

В зале он находит фармацевтический автомат и реквизирует нужные пилюли, выстучав на панели свой метаболический код. Он заказывает телепатический усилитель, о котором сказано, что он обеспечивает самое доступное и всепроникающее путешествие. Он ещё не пробовал этого наркотика. Машина выполняет необходимые вычисления и выдаёт пятичасовую дозу при потере сознания через 12 минут после приёма. На жёлтой бандерольке чёрными прямыми буквами напечатано:

“Осторожно! Этот наркотик повышает телесенсорную чувствительность. Не рекомендуется к употреблению лицами, чей коэффициент ESP превышает 0,55”. 

Диллон пожимает плечами. Всё правильно — не телепат. Но наркотик сделает его телепатом. Он проглатывает наркотик и входит в кабину лифта.

Пятисотый этаж.

Так близко к середине здания, как только можно. Метафизическая прихоть, но почему бы и не исполнить её? Он ещё не потерял способности играть. “Мы, артисты, счастливые люди, потому что в нас сохраняется много детского”. Осталось одиннадцать минут до действия наркотика. Он идёт по коридору, открывая двери. В первой комнате он находит мужчину, женщину и ещё одного мужчину.

— Жаль, — говорит он. 

Во второй комнате трое женщин. После минутного колебания он решает, что им не до него — они, похоже, полностью заняты друг другом. В третьей комнате — пара среднего возраста. Они смотрят на него ободряюще, но он выходит.

На четвёртый раз ему повезло. В комнате одна темноволосая женщина с надутыми губками. Очевидно, её муж где-то блудит, а к ней никто не пришёл, и эта статистическая случайность выводит её из себя. Ей чуть больше двадцати, отмечает Диллон, у неё красивый формы нос, глянцевые волосы, прелестные груди и оливковая кожа. Веки у неё чуть припухшие, что лет через десять станет недостатком, но сейчас придаёт ей выражение знойной чувствительности. Она склонна к раздумьям, полагает он, так как за те пятнадцать секунд или около того, что он находится в её комнате, сердитое выражение её лица не меняется — она очень медленно приходит к пониманию того, с кем ей предстоит сегодня блудить.

— Привет! — произносит он. — Улыбнись! Почему бы тебе не улыбнуться? 

— Я знаю тебя. Космическая группа? 

— Да. Диллон Кримс. На космотроне. Мы сегодня играли в Риме. 

— Играешь в Риме, а блудишь в Бомбее? 

— Черт с ним, у меня есть на то философские причины. Понимаешь, мне надо быть посредине здания. Не требуй у меня объяснений. 

Он осматривает комнату. У неё шестеро детишек. Тощая девочка с такой же оливковой кожей, как у матери, проснулась. Ей около девяти лет. Значит, мать не так молода, как выглядит. Очевидно, ей лет двадцать пять. Но Диллону всё равно. Как бы то ни было, а через несколько минут он ощупает всю монаду, все возрасты любого пола и любых форм. Он говорит:

— Я должен сказать тебе о моём трипе. Я под действием усилителя. Он свалит меня через шесть минут. 

Он касается руками своих гениталий.

— Значит, у нас не так много времени. Ты должен войти в меня, прежде чем лишишься сознания. 

— Так действует наркотик? 

— А ты разве не знаешь? 

— Я никогда раньше не принимал их, — сознаётся он. — И никогда не доходил до беспамятства. 

— Я тоже. И не думаю, чтобы кто-нибудь на самом деле принимал мультиплексин. Но я слышала о том, как полагается это делать. 

Разговаривая, она успевает раздеться. Груди у неё тяжеловатые, вокруг сосков — большие тёмные круги. Ноги у неё странно тонкие; когда она стоит прямо, то внутренние стороны ляжек далеко отстоят друг от друга. О женщинах с таким строением существует анекдот, но Диллон не может сейчас его вспомнить. Он сбрасывает с себя одежду. Наркотик начинает действовать на него чуть раньше срока — стены начинают мерцать, они выглядят пушистыми. Необыкновенно! Но метаболизм, пожалуй, ещё не достиг максимума ни в чём, кроме света и звука. Он идёт к спальной платформе.

— Как тебя зовут? — спрашивает он. 

— Альма Клюн. 

— Мне нравится твоё имя, Альма. 

Она охватывает его своими руками. Он опасается, что в этом эротическом опыте для неё не окажется ничего необыкновенного. Сомневается он и в том, что сможет удовлетворить её потребности, когда подействует мультиплексин. Кроме того, из-за недостатка времени совокупление происходит без надлежащей подготовки. Но она, кажется, всё понимает. Она не испортит ему путешествия. Он ложится на неё.